Если возможно, я с удовольствием отступлю от наших правил и сообщу сведения, необходимые его светлости.
Мне нужно было заручиться другом, а не врагом, так что я дал ему адрес д-ра Сьюарда и ушел.
Было уже темно; я порядком устал и проголодался.
В «Эйрейе Брэд Компани» я выпил чашку чаю и следующим поездом поехал в Парфлит.
Все были дома.
Мина выглядела усталой и бледной, но старалась казаться веселой и ласковой; мне было больно, что приходится от нее все скрывать и тем причинять ей беспокойство.
Слава богу, это последняя ночь, когда она будет знать о наших совещаниях и чувствовать болезненные уколы из-за нашего недоверия.
Мне потребовалась вся моя воля, чтобы вывести ее из-под удара.
Кажется, она с этим уже смирилась, или, может быть, сам предмет наших усилий внушает ей отвращение, ибо, когда мы проговариваемся при ней о каких-то деталях дела, она содрогается.
Я рад, что мы вовремя приняли наше решение, так как с подобными чувствами это было бы для нее пыткой.
Я не мог рассказать остальным о сегодняшнем открытии, приходилось ждать, пока уйдет Мина. После обеда мы немного музицировали, чтобы отвлечься от окружавшего нас ужаса, а затем я проводил Мину в спальню и попросил ее лечь спать.
В этот вечер Мина была особенно ласкова и сердечна и ни за что не хотела меня отпускать, но мне следовало еще о многом переговорить с друзьями, и я ушел.
Слава богу, наши отношения нисколько не изменились от того, что мы друг друга не во все посвящаем.
Вернувшись, я застал своих друзей у камина в кабинете.
В поезде я все точно записал в дневник, так что мне пришлось только прочесть им запись; когда я кончил, Ван Хелсинг сказал:
– Немало, однако, вам пришлось потрудиться, дружище Джонатан.
Но зато мы теперь почти наверняка напали на след пропавших ящиков.
Если они все отыщутся в том доме, то и делу скоро конец.
Но если части из них не окажется, придется снова отправляться на поиски, пока мы не найдем все ящики, после чего нам останется лишь одно – заставить негодяя умереть естественной смертью.
Все молчали, когда м-р Моррис вдруг спросил:
– Скажите, а как мы попадем в этот дом?
– Но ведь в первый мы попали, – быстро ответил лорд Годалминг.
– Нет, Артур, здесь большая разница.
Мы взломали дом в Карфаксе, но ведь тогда мы находились под защитой ночи и обнесенного стеною парка.
А на Пикадилли будет гораздо труднее совершить взлом, безразлично, днем или ночью.
Я не уверен, что нам удастся туда попасть, если только агент не достанет ключи; может быть, завтра мы получим от него письмо, тогда все разъяснится.
Лорд Годалминг насупился и мрачно зашагал по комнате.
Затем, постепенно замедляя шаги, он остановился и, обращаясь к каждому из нас по очереди, сказал:
– Квинси рассуждает совершенно правильно.
Взлом помещения – вещь слишком серьезная. Один раз все сошло великолепно, но в данном случае куда трудней, разве только мы найдем ключи от дома у графа.
Так как до утра мы ничего не могли предпринять и приходилось ждать письма от Митчела, мы решили устроить передышку до завтрака.
Мы довольно долго сидели, курили, обсуждая проблему со всех сторон, и наконец разошлись. Я воспользовался случаем и записал все в дневнике.
Теперь мне страшно хочется спать. Пойду лягу в кровать.
Еще несколько строк.
Мина крепко спит, ровно дыша.
Ее лоб слегка нахмурен, будто и во сне мысли не отпускают ее.
Она немного бледна, но не выглядит уже такой изможденной, как сегодня утром.
Завтрашний день все изменит, ей будет лучше дома, в Эксетере.
Но как же я хочу спать!
Дневник д-ра Сьюарда
1 октября. Ренфилд меня опять беспокоит; его настроения так быстро меняются, что его положительно трудно понять. Не знаю даже, как это объяснить, и чувствую огромный интерес.
Когда я вошел к нему сегодня утром, после того как он не принял Ван Хелсинга, у него был такой вид, точно он повелевал судьбами мира; и он действительно повелевал судьбами, но очень своеобразно.
Его определенно не интересовало ничего на свете; он пребывал точно в тумане и глядел свысока на слабости и желания смертных.
Я решил воспользоваться случаем и кое-что разузнать, а потому спросил:
– Как в этот раз насчет мух?
Он улыбнулся с чувством превосходства – улыбкой Мальволио[125] – и ответил:
– У мух, любезный сэр, есть одна удивительная черта: в их крылышках заключена огромная духовная сила.
Древние были правы, когда изображали душу в виде бабочки[126]!
Мне захотелось, чтобы он развил аналогию, и я сказал быстро:
– А, значит, вы охотитесь за душой?