Его безумие победило рассудок, на лице отразилась озадаченность, потом с решительностью, которую я редко в нем замечал, он сказал:
– Нет-нет, мне не нужна душа.
Жизнь – вот все, что мне нужно. – Тут лицо его просветлело. – В данный момент мне это совершенно безразлично.
У меня есть все необходимое.
Вам следовало бы подыскать другого пациента, если вы вознамерились изучать зоофагию.
Это меня слегка удивило. Я опять подступил к нему:
– Значит, вы имеете власть над жизнью, верно? Вы чувствуете себя Богом?
Он улыбнулся с явным превосходством:
– О нет, я далек от мысли равняться с Богом.
Я даже не задумываюсь о духовных деяниях.
Если говорить о моем образе мыслей, я определил бы его как земное воплощение духовного состояния Еноха[127].
Это оказалось для меня слишком трудным, я не смог сразу вспомнить соответствующее место о Енохе. Поэтому пришлось задать вопрос, хотя я и понимал, что теряю в глазах этого безумца.
– Почему – Енох?
– Потому что он ходил по земле вместе с Богом.
Я не понял аналогии, но не захотел признаваться в этом и вернулся к его прежним словам:
– Значит, вы не думаете о жизни и не покушаетесь на души.
Но разве это так?
Я задал вопрос быстро и решительно, полагая застать его врасплох.
И преуспел: он мгновенно вернулся к своей подобострастной манере, низко склонился передо мной и заискивающе ответил:
– Конечно, мне не нужны души, нет!
Как бы я ими пользовался, что бы с ними делал?
Я ведь не могу их съесть или… – Он вдруг остановился, и обычное лукавое выражение мелькнуло на его лице, будто рябь прошла по воде. – А что касается жизни, доктор, то что это такое, в конце концов?
Когда у вас появляется все, что вам угодно, и больше желать становится нечего, наступает конец.
А у меня есть друзья, хорошие друзья, вроде вас, д-р Сьюард, – это было произнесено с непередаваемым лукавством, – и я знаю, у меня всегда будет то, что необходимо для жизни.
Полагаю, сквозь туман своего безумия он видел мое неприятие его идей и использовал единственный выход для людей его типа – замкнулся в полном молчании.
Я понял, что пытаться продолжить с ним разговор бесполезно.
Он обиженно надулся, и я предпочел покинуть его.
Позднее днем он сам прислал за мной.
В иной раз я бы ни за что не пошел без особого повода, но сейчас он был так мне интересен, что я с удовольствием откликнулся.
Кроме того, я рад, это поможет убить время.
Харкера нет в доме, он занят своим расследованием; так же лорд Годалминг и Квинси; Ван Хелсинг сидит в моем кабинете, погруженный в записи, сделанные Харкером: кажется, он считает, что если изучит мельчайшие детали, то найдет разгадку тайны.
И он не любит, когда его отрывают от работы по пустякам.
Я мог бы взять его с собой к больному, но он вряд ли ищет повторной встречи после неудачи с Ренфилдом.
Была и еще одна причина: Ренфилд мог и не захотеть говорить откровенно в присутствии третьего лица.
Когда я вошел, он сидел на табурете посреди комнаты в той позе, которая у него означала крайнее умственное напряжение.
Он немедленно задал вопрос, который, казалось, сильно его мучил:
– Так что же души?
Очевидно, мои предположения оправдались: подсознание продолжает работать даже у сумасшедших.
Я решил выяснить все до конца.
– А что вы сами об этом думаете? – спросил я.
Он стал озираться по сторонам, будто ища вдохновения, и не сразу ответил.
– Мне не нужны души, – сказал он слабым, извиняющимся голосом.
Какая-то мысль терзала его, и я решил использовать это, быть «жестоким во благо»[128].
Поэтому я спросил:
– Вы любите живое, это именно то, что вам необходимо?
– Да! Но это пустяки, вам не следует волноваться.
– Однако, – сказал я, – как можно забрать жизнь, не забрав при этом и душу?
Вопрос озадачил его, а я поторопился развить свою мысль:
– Веселая жизнь начнется у вас, когда вы покинете клинику в сопровождении роящихся вокруг вас, щелкающих, жужжащих, мяукающих душ мух, пауков, птиц и кошек.
Вы отняли у них жизнь, теперь вам придется иметь дело с их душами.