Это затронуло его воображение; он обхватил голову руками и крепко зажмурился, как маленький мальчик, которому намыливают голову.
В этом было нечто патетическое и потому тронуло меня. Я также понял, что передо мной всего лишь ребенок, хоть и со взрослым грубоватым лицом, заросшим к тому же седой щетиной.
Было ясно, что в его сознании происходит какая-то работа, и, зная как тяжело ему справляться с мыслями, которые не были его собственными, я решил пройти этот путь вместе с ним.
Главное – восстановить между нами доверие, и я сказал довольно громко, чтобы услышали его зажатые руками уши:
– Может, вам нужен еще сахар, чтобы приманивать побольше мух?
Ренфилд сразу очнулся и покачал головой.
Со смехом он сказал:
– Совсем немного! Несчастные создания эти мухи, в конце концов.
После паузы он добавил:
– Но я совсем не хочу, чтобы их души жужжали вокруг меня!
– Или души пауков, – сказал я.
– К черту пауков!
Какой прок от пауков?
В них совсем нечего есть или… – Он оборвал себя, будто вспомнив о каком-то запрете.
«Так-так, – подумал я. – Вот уже во второй раз он спотыкается о слово “пить”. Что бы это значило?»
Ренфилд понял, что допустил оплошность, и заговорил торопливо, стараясь отвлечь мое внимание:
– Я не могу делать припасы: всякие там зайчики, мышки, крысы, цыплята в кладовке – я уже прошел через это.
Все равно что заставлять человека поддевать на вилку отдельные молекулы – пытаться отвлечь меня всякой мелочью, когда я вижу то, что находится прямо передо мной!
– Понимаю, – сказал я. – Вы хотите чего-нибудь побольше, во что можно вонзить зубы.
Что бы вы сказали о слоне на завтрак?
– Какие глупости вы говорите!
Он совсем пришел в себя, и я решил усилить давление.
– Интересно, – сказал я задумчиво, – на что похожа душа слона?
Я добился нужного эффекта: он мгновенно растерял свою заносчивость и снова превратился в маленького ребенка.
– Мне не нужна душа слона и вообще никакая душа! – сказал он.
На мгновение он впал в уныние.
Вдруг он вскочил на ноги, глаза его зажглись бешенством.
– К черту вас с вашими душами! – закричал он. – Что вы надоедаете мне со своими душами!
Неужели вы думаете, что мне мало своих забот и огорчений, чтобы еще и о душах думать!
Он был так возбужден и враждебен, что я испугался, не пришло ли ему в голову опять напасть на меня. Я дунул в свисток.
В то же мгновение он успокоился и сказал примирительно:
– Простите, доктор, я забылся.
Вам не нужно звать на помощь.
Мой ум в смятении, и я бываю раздражительным.
Если б вы только знали, с чем мне пришлось столкнуться и какие заботы одолевают меня, вы простили бы и пожалели меня.
Умоляю, не надевайте на меня смирительной рубашки.
Я хочу думать, но я не могу думать, когда тело мое сковано.
Я уверен, что вы меня поймете!
Очевидно, он вполне овладел собой; поэтому, когда явились служители, я отослал их обратно.
Ренфилд проводил их глазами, а когда дверь закрылась, мягко сказал:
– Д-р Сьюард, вы были внимательны ко мне.
Поверьте, я очень вам благодарен.
Я решил оставить его и на том покинул палату.
Есть что-то в состоянии этого человека, что надлежит как следует проанализировать.
Попробую привести наблюдения в порядок.
Итак:
он остерегается употреблять слово «пить»;
боится думать о душе;
считает нормальным и впредь питаться «жизнями»;
презирает «малые» формы жизни, хотя и боится, что их души будут преследовать его.