Смочите опять мои губы бренди.
Я должен сказать что-то прежде, чем умру, или прежде, чем замрет мой бедный убитый мозг… Благодарю вас… Это произошло ночью, после того как вы покинули меня, хотя я умолял вас меня выпустить.
Я не мог тогда говорить, я чувствовал, что язык мой связан; но за исключением этого я был тогда так же здоров, как теперь.
Я долго оставался в мучительном отчаянии, после того как вы оставили меня. Мне казалось, прошли целые годы.
И вдруг неожиданный мир снизошел на меня.
Мой мозг снова успокоился, и я понял, где я нахожусь.
Я слышал, как лаяли собаки за нашим домом, но не там, где был Он.
Ван Хелсинг ничем себя не выдал. Он только нашел мою руку и крепко сжал ее. Затем с легким кивком сказал:
– Рассказывайте дальше.
Ренфилд продолжал:
– Он подошел к окну в тумане, как я это часто видел и прежде; но на этот раз Он был не духом, а человеком, и глаза Его сверкали, словно Он сердился.
Я видел, как Его красный рот злобно ухмылялся; Его острые белые зубы блестели при свете луны, когда Он оглянулся на заросли деревьев, за которыми лаяли собаки.
Поначалу я не хотел звать Его, хотя знал, что Ему хотелось войти ко мне, как и всегда.
Тогда Он соблазнил меня, пообещав множество вещей – не на словах только, но их создавая.
Его прервал профессор:
– Каким образом?
– Заставляя их возникать точно так же, как Он создавал мух при свете солнца.
Громадные, жирные мухи с крыльями, которые блистали сапфирами и сталью; а ночью – громадные бабочки с черепами и скрещенными костями на спинах.
Ван Хелсинг кивнул и пробормотал, обращаясь ко мне:
– Acherontia atropos… – так называется бабочка «Мертвая голова».
Больной продолжал говорить без остановки:
– Он начал шептать: крысы, крысы, крысы.
Появились сотни, тысячи, миллионы крыс, все живые; и собаки, уничтожавшие их, и кошки.
Все живые, с красной кровью, многолетней красной кровью; не простые, обыкновенные мухи… Я засмеялся над Ним, потому что мне хотелось посмотреть, что Он в состоянии сделать.
Тогда завыли собаки за темными деревьями в Его доме.
Он подозвал меня к окну.
Я встал и подошел, а Он поднял руки и, казалось, призывал кого-то, не произнося ни единого звука.
Темная масса насела на траву, появившись, словно огненное пламя; и когда Он движением рук раздвинул туман вправо и влево, я увидел, что тут кишмя кишели тысячи крыс с такими же огненными красными глазами, и они все замерли, и мне казалось, что Он говорит:
«Все эти жизни я подарю тебе, и еще больше, на множество веков, если ты на коленях поклонишься мне».
Красное облако цвета крови спустилось на мои глаза, и, прежде чем я сообразил, что делаю, я открыл окно и сказал ему:
«Войдите, Господин и Учитель».
Крысы исчезли, а Он проскользнул в комнату сквозь окно, хотя я приоткрыл его всего лишь на дюйм, – подобно тому как луна проскальзывает сквозь малейшую щель, – и явился предо мной во всей своей красоте и величии.
Его голос делался все слабее, так что я снова смочил ему губы бренди, и он продолжал, но его память будто утомилась за это время, и, возобновляя рассказ, он шагнул далеко вперед.
Я хотел остановить его, но Ван Хелсинг шепнул:
– Не мешайте, пусть продолжает.
Не прерывайте его; он не может вернуться назад и, пожалуй, не сможет продолжить, если потеряет нить рассказа.
Ренфилд продолжал:
– Весь день я ждал вести от Него, но Он ничего не прислал мне, даже ни одной синей мухи, так что, когда взошла луна, я был порядочно зол на Него.
Когда Он вновь проскользнул в окно, хотя оно и было закрыто, даже не постучавшись предварительно, я был вне себя.
Он издевался надо мной, и Его бледное лицо проступало в тумане с красными, сверкающими глазами, и у Него был такой вид, точно это место принадлежало Ему, а я был ничто.
И даже прежнего запаха не было от Него, когда Он прошел мимо.
Я не мог удержать Его.
Мне только показалось, будто в комнату вошла миссис Харкер, а не Он.
Мужчины, сидевшие на постели, поднялись и встали позади Ренфилда, так что он не мог их видеть, зато они могли лучше слышать.
Они молчали, но профессор вздрогнул; его лицо стало еще суровее.
Ренфилд продолжал, ничего не заметив:
– Когда миссис Харкер пришла ко мне сегодня днем, она была не такая, как прежде; знаете, бывает чай, сильно разбавленный водой.
Тут мы пошевелились, но никто не сказал ни слова. Он продолжал:
– Я не догадывался, что она здесь, пока она не заговорила: она была не такая, как прежде.
Мне не нравятся бледные люди; я люблю людей, в которых много крови, а ее кровь, казалось, вытекла.