Граф вдруг остановился точно так же, как остановилась бедняжка Люси у могилы, и попятился назад.
Все дальше и дальше пятился он, когда мы, подняв наши распятия, начали наступать.
Луна внезапно скрылась, так как черная туча повисла в небе; и, когда вспыхнул газ, зажженный Квинси, мы увидели лишь легкий туман.
И мы видели, как этот туман тянулся под дверью, которая от силы размаха, когда мы ее открыли, захлопнулась сама по себе.
Ван Хелсинг, Арт и я бросились к миссис Харкер, которая в этот момент глубоко вздохнула и крикнула столь дико, пронзительно и отчаянно, что, кажется, этот крик будет звенеть в ушах до самого дня моей смерти.
Несколько секунд она продолжала лежать беспомощно, не обращая внимания на беспорядок в своей одежде.
Ее лицо было страшно, и бледность подчеркивали кровавые пятна на ее губах, щеках и подбородке; с шеи у нее стекала тонкая струйка крови. В глазах ее был безумный ужас.
Она приложила к лицу свои бледные полураздавленные руки, на которых пунцовыми пятнами проступали следы страшного графского пожатия; затем мы услышали тихий, жалобный плач, который потряс нас не меньше, чем ее страшный крик, который был лишь первым проявлением проснувшегося сознания.
Ван Хелсинг подошел к кровати и прикрыл ее одеялом, между тем как Арт, поглядев с минуту в отчаянии на ее лицо, выбежал из комнаты.
Ван Хелсинг шепнул мне:
– Джонатан находится в состоянии оцепенения, которое, как нам известно, может вызывать вампир.
Мы ничем не можем помочь бедной мадам Мине, пока она не придет в себя; я должен разбудить его.
Он намочил кончик полотенца холодной водой и стал тереть его лицо; жена же его продолжала закрывать лицо руками, рыдая так, что сердца у нас разрывались.
Я поднял штору и поглядел в окно.
Полянка была залита лунным светом, и я увидел, как Квинси Моррис пробежал по ней и исчез за стволом большого тиса.
Меня удивило, зачем он это делает, но в эту минуту мое внимание было привлечено коротким восклицанием Харкера, который почти пришел в себя и повернулся в постели.
На его лице, как и следовало ожидать, была написана растерянность.
Несколько секунд он пробыл в полубессознательном состоянии, затем к нему разом вдруг вернулось сознание, и он задрожал.
Его жена услышала это быстрое движение и простерла к нему руки как бы для того, чтобы обнять его; однако она тотчас же отдернула их и, закрыв руками лицо, забилась, точно в приступе сильнейшей лихорадки.
– Ради бога, что это значит? – воскликнул Харкер. – Доктор Сьюард, доктор Ван Хелсинг, что это такое?
Что произошло?
Какое несчастье?
Мина, дорогая, что случилось?
Откуда эта кровь?
Боже мой! Боже мой! Неужели дошло до этого! – И, приподнявшись, он вытянул руки в мольбе. – Боже милосердный, помоги нам, помоги ей! О, помоги ей!
Одним рывком он спрыгнул с постели и стал одеваться; в нем пробудился мужчина с его потребностью немедленного действия.
– Что случилось?
Расскажите мне все! – воскликнул он после паузы. – Доктор Ван Хелсинг, вы, я знаю, любите Мину.
О, спасите ее как-нибудь!
Это не могло зайти слишком далеко!
Охраняйте ее, пока я побегу искать его.
Его жена в своем страхе, ужасе и горе почувствовала грозившую ему опасность; тотчас же позабыв свое собственное горе, она обняла его и закричала:
– Нет! Нет!
Джонатан, ты не должен оставлять меня!
Я так настрадалась сегодня ночью, что не в силах буду пережить новые страхи.
Ты должен остаться со мной.
Оставайся с нашими друзьями, которые поберегут тебя!
Когда она говорила, ее лицо выражало безумие; он уступил ей, и она страстно к нему прижалась.
Ван Хелсинг и я старались успокоить их обоих.
Профессор поднял свое маленькое золотое распятие и произнес с удивительным спокойствием:
– Не бойтесь, дорогая.
Мы здесь; и пока вот это возле нас, нечистое не может приблизиться.
Вы в безопасности на сегодня; а мы должны сохранять спокойствие и посоветоваться, что нам делать дальше.
Она задрожала и умолкла, опустив голову на грудь мужа.
Когда она подняла голову, его белая ночная одежда была запятнана кровью там, где прикоснулись ее губы и куда скатились капли из маленькой ранки на шее.
Как только она увидела это, она отодвинулась с тихим плачем и прошептала, заглушая рыдания:
– Нечистая, нечистая!
Я не должна больше прикасаться к нему или целовать его!
О, откуда этот ужас! Ведь теперь я его злейший враг, прикосновения которого он имеет полное право бояться!
На это он ответил решительным тоном: