– Глупости, Мина!
Мне стыдно слышать подобные слова.
Я не желаю слышать этого от тебя и не стану.
Да осудит меня Господь по делам моим, да накажет меня еще более горьким страданием, чем нынешнее, если когда-либо по моей вине или воле что-нибудь встанет между нами!
Он раскрыл объятия и прижал ее к своей груди; и она оставалась так некоторое время, тяжело вздыхая.
Он глядел на нас поверх ее опущенной головы грустными, полными слез глазами; на губах его мелькала горькая усмешка.
Постепенно ее вздохи стали реже и слабее; тогда он сказал мне с вынужденным спокойствием, которое, как я почувствовал, давалось ему с большим трудом и страшно напрягало его нервы:
– А теперь, доктор Сьюард, расскажите мне подробно обо всем, что произошло.
Я слишком хорошо знаю суть; расскажите мне подробности.
Я точно передал ему все случившееся, и он слушал с кажущимся бесстрастием; однако ноздри его вздрагивали, а глаза засверкали, когда я рассказал, как безжалостные руки графа удерживали его жену в том ужасном положении, со ртом, прижатым к открытой ране на его груди.
Даже в ту минуту меня поразило, что, хотя его бледное лицо над склоненной головой жены исказилось, руки его продолжали нежно, с любовью гладить ее растрепавшиеся волосы.
Как только я кончил рассказ, Квинси и Годалминг постучали в дверь, они вошли, получив разрешение.
Ван Хелсинг вопросительно поглядел на меня.
Он как бы спрашивал, воспользоваться ли нам их приходом, чтобы отвлечь мысли несчастных супругов; после моего утвердительного кивка он спросил, что они видели и слышали.
Лорд Годалминг ответил:
– Я не нашел его ни в коридоре, ни в одной из комнат.
Я побывал в кабинете, но он уже ушел оттуда, хотя и побывал там.
Однако… Он вдруг замолчал, глядя на поникшую фигуру, сидевшую на постели.
Ван Хелсинг торжественно произнес:
– Продолжайте, дружище Артур.
Теперь в тайнах больше нет нужды.
Наша надежда на то, что мы все будем знать всё.
Говорите свободно.
Артур продолжал:
– Он побывал там и, хотя провел там всего несколько секунд, успел все уничтожить.
Рукописи сожжены, голубые огоньки вспыхивали еще в комнате; валики от вашего фонографа тоже брошены в огонь, и воск помог пламени.
Тут я прервал его:
– Слава богу, у нас есть копия в несгораемом шкафу.
Его лицо посветлело на минуту, но потом снова омрачилось. Он продолжал:
– Я сбежал вниз, но не нашел даже его следов.
Я заглянул в комнату Ренфилда; там тоже никаких следов, кроме…
Он снова замолчал.
– Продолжайте, – хрипло сказал Харкер. Тот опустил голову и, облизав кончиком языка губы, добавил: – Кроме того, что бедняга умер!
Миссис Харкер подняла голову и, обведя всех нас взглядом, торжественно произнесла:
– Да исполнится Божья воля!
Мне казалось, Арт что-то скрывает, но так как я подумал, что это сделано с определенной целью, то ничего не сказал.
Ван Хелсинг обратился к Моррису:
– А вы, друг Квинси, имеете что-нибудь сообщить?
– Не много, – ответил тот. – Возможно, случайность, но я не могу этого сказать с уверенностью.
Мне казалось нелишним узнать, куда направился граф, когда покинул дом.
Я не нашел его, но я видел, как летучая мышь вылетела из окна Ренфилда и полетела на запад.
Я ожидал, что он вернется в каком-нибудь виде в Карфакс, но, очевидно, он отыскал другую берлогу.
Он и не вернется сегодня ночью; небо уже заалело на востоке, и рассвет близок.
Мы должны действовать завтра.
Последние слова он произнес сквозь стиснутые зубы.
Минуты две длилось молчание, и мне казалось, что я слышу удары наших сердец; затем Ван Хелсинг сказал очень нежно, положив руку на голову миссис Харкер:
– А теперь, мадам Мина, бедная, дорогая мадам Мина, расскажите нам подробно, что случилось.
Видит бог, я не желаю расстраивать вас; но нам необходимо все знать.
Теперь более, чем когда-либо, следует действовать быстро и решительно.
Близится день, когда все должно закончиться, если это возможно; а теперь есть шансы на то, что мы останемся в живых и узнаем его тайну.