– Почему? – спросил я его.
– Разве вы забыли, – ответил он, пытаясь улыбнуться, – что в прошлую ночь он пировал и поэтому встанет позже?
Разве я мог это забыть? Разве я это когда-нибудь забуду?
Забудет ли кто-нибудь из нас ужасную сцену?
Мина собрала все свои силы, чтобы сохранить спокойствие. Но страдание оказалось сильней, и, закрыв лицо руками, она задрожала и жалобно застонала.
Ван Хелсинг вовсе не желал напомнить ей о ее ужасном происшествии.
Он просто по своей рассеянности забыл о ее присутствии и упустил из виду ее участие в этом деле.
Увидев, какое действие произвели его слова, он сам испугался и попытался ее успокоить.
– Мадам Мина, – говорил он, – милая, милая мадам Мина! Увы! Как же я, при всем моем уважении к вам, мог так забыться!
Простите меня, старого глупца! Вы забудете это, правда?
Говоря это, он склонился над ней, а она, взяв его за руку и глядя на него сквозь слезы, хрипло сказала:
– Нет, не забуду! Лучше мне это помнить. У меня много прекрасных воспоминаний о вас, я буду помнить обо всех вместе.
Но вам пора!
Завтрак готов, нам надо поддержать силы.
Наш завтрак не походил на обычный завтрак.
Мы пытались казаться веселыми и подбадривали друг друга, но самой любезной и веселой из нас, казалось, была Мина.
По окончании завтрака Ван Хелсинг встал и сказал:
– Теперь, друзья мои, приступим к исполнению нашего ужасного плана.
Скажите, все ли вооружены так, как в ту ночь, когда мы впервые проникли в логово нашего врага?
Вооружены ли против нападения духов и против нападения смертных людей?
Если да, то все в порядке.
Теперь, мадам Мина, вы, во всяком случае, здесь в полной безопасности… до захода солнца, а до этого времени мы вернемся… если нам вообще суждено вернуться!
Но прежде чем уйти, я хочу удостовериться в том, что вы вооружены против его личного нападения.
Пока вы были внизу, я сам все приготовил в вашей комнате и оставил там некоторые предметы, при виде которых, как вы знаете, он не войдет.
Теперь позвольте мне защитить вас лично.
Этой освященной облаткой я касаюсь вашего чела во имя Отца и Сына и…
Послышался страшный стон, от которого у нас замерло сердце.
Когда он коснулся облаткой чела Мины, то она обожгла ей кожу, будто ее лба коснулись куском раскаленного добела железа.
Как только она почувствовала боль, она сейчас же все поняла, ее измученные нервы не выдержали, и она испустила этот ужасный стон.
Но дар речи скоро вернулся к ней; не успел заглохнуть отголосок стона, как наступила реакция, и она в отчаянии упала на колени, закрыв лицо своими чудесными волосами, точно скрывая струпья проказы на своем лице.
Она заговорила сквозь рыдания:
– Нечистая!
Нечистая!
Даже сам Всемогущий избегает меня.
Я должна буду носить это позорное клеймо до дня Страшного Суда!
Все умолкли.
Я бросился перед ней на колени, чувствуя свою беспомощность, и крепко обнял ее.
Несколько минут наши печальные сердца бились вместе, в то время как друзья плакали, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.
Наконец Ван Хелсинг обернулся к нам и произнес таким необыкновенно серьезным тоном, что я понял: на него нашло в некотором роде вдохновение:
– Быть может, вам и придется нести это клеймо, пока в день Страшного Суда сам Бог не разберет, в чем ваша вина. Он это сделает, так как все преступления, совершенные на земле, совершены его детьми, которых он там поселил.
О мадам Мина, если бы мы только могли оказаться там в то время, когда это красное клеймо, знак всезнания Господа, исчезнет и ваше чело будет таким же ясным, как и ваша душа!
Клянусь вечностью, клеймо исчезнет, когда Богу угодно будет снять с нас тяжелый крест, который мы несем.
До этого же будем послушны Его воле и будем нести свой крест, как это делал Его Сын.
Кто знает, быть может, мы избраны Его доброй волей и должны следовать Его приказанию, несмотря на удары и стыд, несмотря на кровь и слезы, сомнение и страх и все остальное, чем человек разнится от Бога.
В его словах звучала надежда и успокоение, они призывали нас к смирению.
И Мина, и я почувствовали это и, одновременно склонившись к его рукам, поцеловали их.
Затем мы все молча опустились на колени и, взявшись за руки, дали друг другу клятву верности.
Мы, мужчины, дали обет не отступать, пока не избавим от горя ту, которую каждый из нас по-своему любит. Мы молили Господа помогать нам и направлять нас в том ужасном деле, которое нам предстояло выполнить.
Пора было уходить.
Я распрощался с Миной, и этого прощания мы не забудем до самой смерти. Наконец мы вышли.