Я бы тебе не говорила о том, если бы могла. Но я молю Бога, чтобы он принял твои безумные слова лишь за вспышку сильно любящего человека, сердце которого разбито и омрачено горем.
Господи! Прими эту седину как свидетельство страданий того, кто за всю жизнь не совершил ничего дурного и на чью долю выпало столько несчастий!
Все мы были в слезах.
Мы не могли их сдержать и рыдали открыто.
Она тоже плакала, видя, как воздействуют ее увещевания.
Ее муж бросился перед ней на колени и, обняв ее, спрятал лицо в складках ее платья.
Ван Хелсинг кивнул нам, и мы тихо вышли из комнаты, оставив эти два любящих сердца наедине с Богом.
Прежде чем они пошли спать, профессор загородил вход в их комнату, чтобы вампир не мог проникнуть туда, и уверил миссис Харкер в ее полной безопасности.
Она сама пыталась приучить себя к этой мысли и, видимо ради своего мужа, старалась казаться довольной.
Это было смелое усилие, и, я думаю, она была вполне вознаграждена.
Ван Хелсинг оставил им колокольчик, чтоб они могли в случае надобности позвонить.
Когда они ушли, Квинси, Годалминг и я решили бодрствовать поочередно всю ночь напролет и охранять бедную, убитую горем женщину.
Первым выпало сторожить Квинси, остальные же постараются по возможности скорее лечь в постель.
Годалминг уже спит, так как должен сторожить следующим.
Теперь и я, окончив свою работу, последую его примеру.
Дневник Джонатана Харкера
Полночь с 3 на 4 октября. Я думал, вчерашний день никогда не кончится.
Я стремился поскорее заснуть, почему-то слепо веря, что, проснувшись, обнаружу какую-то перемену, а всякая перемена в нашем положении будет к лучшему.
Прежде чем уйти спать, мы еще обсуждали наши дальнейшие планы, но не пришли к единому мнению.
Мы знаем только, что у графа остался единственный ящик и что лишь ему известно, где этот ящик находится.
Если он пожелает в нем спрятаться, то в течение многих лет мы ничего не сможем предпринять; и между тем даже мне от этой мысли страшно, я не смею о том и подумать.
Знаю одно: если и может быть на свете женщина, являющая собой само совершенство, то это она, моя опозоренная бедняжка!
Рядом с ее состраданием, которое она выказала вчера вечером и за которое я люблю ее в тысячу раз больше, моя ненависть к этому чудовищу достойна презрения.
Господь не допустит, чтобы мир потерял столь благородное создание.
В этом моя надежда!
Мы несемся на подводные скалы, и Бог – наш единственный якорь спасения.
Слава богу!
Мина спит спокойно, без сновидений.
Я боялся, что сны ее будут такие же страшные, как и действительность, вызывающая их.
После захода солнца я впервые вижу ее такой умиротворенной.
Лицо ее засияло тихим спокойствием, как будто его освежило дуновение весеннего ветерка.
Сначала мне показалось, что это отблеск заката на ее лице, но теперь я вижу в этом нечто более важное.
Я не сплю, хотя и устал, устал до смерти.
Но я должен уснуть, потому что завтра надо все обдумать, я не успокоюсь, пока…
Позднее. Я все-таки, по-видимому, заснул, так как Мина разбудила меня. Она сидела в постели с искаженным от ужаса лицом.
Я все видел, так как мы не гасили света. Она закрыла мой рот рукой и прошептала на ухо:
– Тише! В коридоре кто-то есть!
Я тихо встал и, пройдя через комнату, открыл осторожно дверь.
Передо мной с открытыми глазами лежал м-р Моррис, вытянувшись на матрасе.
Увидев меня, он поднял руку, предупреждая, и прошептал:
– Тише! Идите спать, все в порядке.
Мы будем по очереди здесь сторожить.
Мы приняли меры предосторожности.
Взгляд его и решительный жест не допускали дальнейших возражений, так что я опять вернулся к Мине и сообщил ей обо всем.
Она вздохнула, и по ее бледному лицу пробежала едва заметная улыбка, когда она, обняв меня, нежно промолвила:
– Да поможет Бог этим добрым и смелым людям!
С тяжелым вздохом она опустилась на кровать и вскоре снова заснула.
Я не сплю и записываю все это, но надо попытаться опять уснуть.
4 октября, утром. В течение этой ночи я еще раз был разбужен Миной.
На этот раз мы успели хорошо выспаться, так как серое утро уже глядело в продолговатые окна и язычок пламени на лампе казался лишь бледным пятнышком.