Она продолжала:
– Вот что я могу предложить на общее благо.
Я не мог не заметить странность этой фразы, прозвучавшей со всей серьезностью.
– Но что даст каждый из вас?
Знаю, ваши жизни, – быстро продолжала она, – это мало для храбрых людей!
Ваши жизни принадлежат Богу, и вы должны вернуть их ему. Но что дадите вы мне?
Она поглядела на нас вопросительно, избегая смотреть на мужа.
Квинси как будто понял, кивнул головой, и лицо ее просияло.
– Я вам прямо скажу, что мне надо, ибо между нами не должно быть в этом отношении ничего утаенного.
Вы должны обещать мне, все как один – и даже ты, мой любимый супруг, – что, когда наступит час, вы убьете меня.
– Какой час? – спросил Квинси глухим, сдавленным голосом.
– Когда вы увидите по происшедшей в моей внешности перемене, что мне лучше умереть, чем жить.
Когда мое тело будет мертвым, вы должны, не медля ни минуты, проткнуть меня колом и отрезать мне голову, вообще исполнить все, что понадобится, для успокоения моей души.
Квинси первым опомнился после продолжительной паузы.
Он опустился перед ней на колени, взял ее руку в свою и торжественно произнес:
– Я грубый человек, который, пожалуй, жил далеко не так, чтобы заслужить подобное отличие, но клянусь вам всем святым и дорогим для меня: если когда-нибудь наступит такое время, я не уклонюсь от долга, который вы возложили на нас.
Обещаю вам сделать это наверняка, и как только у меня появятся подозрения, я сочту, что час настал.
– Вы мой истинный друг! – вот все, что она могла проговорить, заливаясь слезами.
– Клянусь сделать то же самое, моя дорогая мадам Мина! – сказал Ван Хелсинг.
– И я! – произнес лорд Годалминг. Каждый из них по очереди опускался на колени, давая клятву.
То же сделал и я.
Ее муж с блуждающим взором обернулся к ней и спросил:
– Должен ли я тоже дать такое обещание, жена моя?
– Ты также, милый, – сказала она с бесконечным сочувствием в голосе и взгляде. – Ты не должен отказываться.
Ты самый близкий и дорогой для меня человек, в тебе весь мой мир: наши души спаяны на всю жизнь и на всю вечность.
Подумай, дорогой мой, о том, что были времена, когда храбрые мужья убивали своих жен и близких женщин, чтобы они не могли попасть в руки врагов.
Ни у одного из них не дрогнула рука – ведь те, кого они любили, сами призывали лишить их жизни.
Это обязанность мужчин перед теми, кого они любят, во время тяжких испытаний.
О дорогой мой, если суждено, что я должна принять смерть от чьей-либо руки, то пусть это будет рука того, кто любит меня сильнее всех.
Д-р Ван Хелсинг!
Я не забыла, как, когда дело касалось Люси, вы сострадали тому, кто любил, – она запнулась и изменила фразу, – тому, кто имел большее право даровать ей покой.
Надеюсь, что, если это время опять настанет, вы сделаете все, чтобы и муж мой без горести вспоминал, что именно его любящая рука избавила меня от тяготевшего надо мной проклятия.
– Клянусь вам! – глухо прозвучал голос профессора.
Миссис Харкер облегченно улыбнулась, откинулась на подушки и сказала:
– Еще одно предостережение, предостережение, которое вы не должны забывать: если это время должно наступить когда-либо, оно наступит скоро и неожиданно, и в таком случае вы должны не теряя времени воспользоваться выгодой для себя, потому что в то время я могу быть… нет, если оно наступит, то я уже буду… связана с вашим врагом и против вас.
И еще просьба, – добавила она после минутной паузы. – Не такая существенная и необходимая, как первая, но я желаю, чтобы вы сделали одну вещь для меня. Я прошу вас согласиться.
Мы все молча кивнули.
– Я желаю, чтобы вы прочли надо мной погребальную молитву[135].
Ее речь прервал громкий стон ее мужа; взяв его руку в свою, она приложила ее к своему сердцу и продолжала:
– Ты должен здесь, сейчас прочесть ее надо мной.
Чем бы ни завершился этот кошмар, для всех нас наступит облегчение.
Ты, дорогой мой, надеюсь, прочтешь так, что она запечатлеется в моей памяти навеки отзвуками твоего голоса… что бы ни случилось.
– Но, дорогая моя, – молил он, – смерть далеко от тебя.
– Нет, – ответила она, – я ближе к смерти в настоящую минуту, чем если бы лежала под тяжестью могильного холма.
– Жена моя, неужели я должен это прочесть? – спросил он, не в силах начать.
– Это успокоит меня, муж мой. Больше она ничего не сказала, и он, когда она подала ему книгу, начал читать.
Как я могу, – да и вообще кто-нибудь, – описать эту странную сцену, торжественную, печальную, мрачную и в то же время дающую утешение?
Даже скептик, видящий одну лишь пародию на горькую истину во всякой святыне и во всяком волнении, был бы растроган до глубины сердца, если б увидел маленькую группу любящих и преданных людей на коленях около осужденной и тоскующей женщины или услышал бы страстную нежность в голосе супруга, когда он прерывающимся от волнения голосом, так что ему приходилось по временам умолкать, читал простую и прекрасную погребальную молитву.
– Я… не могу продолжать… слова… и… не хватает у меня голоса…
Она была права в своем инстинктивном требовании.