Когда я добрался до двери на верхней площадке лестницы, то нашел ее запертой.
Ее закрыли с такою силой, что часть ее оказалась разбитой.
Я увидел, что засов не был задвинут, а дверь закрыта изнутри.
Я боюсь, что все это не сон. И я должен соответственно действовать.
19 мая.
Я, без сомнения, в западне.
Прошлою ночью граф сладким голосом попросил меня написать три письма: в первом сообщить, что мое дело здесь уже близится к концу и что через несколько дней я отправляюсь домой; во втором – что я выезжаю на следующий день после того, как написано письмо, а в третьем – что я уже покинул замок и приехал в Бистрицу.
Мне страшно хотелось протестовать, но я понял, что в моем положении открыто ссориться с графом – безумие, так как я нахожусь в его власти, а отказаться писать эти письма значило бы возбудить его подозрение и навлечь на себя его гнев.
Он понял бы, что я слишком многое знаю и что я не должен оставаться в живых, так как я опасен ему; единственным моим выходом было искать и ждать случая.
Может быть, и подвернется случай бежать.
В его глазах я снова заметил нечто похожее на тот гнев, с которым он отшвырнул от себя белокурую женщину.
Он объяснил мне, что почта ходит здесь редко и ненадежно, поэтому сейчас написанные мной письма обеспечат спокойствие моим друзьям, и он столь внушительно заверил меня, что сможет отменить распоряжение об отправке двух последних и задержать их в Бистрице, на случай если возникнет необходимость продлить мое пребывание, что противоречить ему значило бы вызвать у него новое подозрение, поэтому я сделал вид, что совершенно с ним согласен, и только спросил, какие числа поставить в письмах.
Он на минуту задумался, потом сказал:
– Первое пометьте 12 июня, второе – 19 июня и третье – 29 июня.
Теперь я знаю, сколько мне отпущено дней.
Да поможет мне Бог!
28 мая.
Есть возможность сбежать или, по крайней мере, послать домой весточку: к замку пришел цыганский табор и расположился во дворе.
В этом краю они отличаются некоторыми особенностями, хотя и сродни всем вообще цыганам.
В Венгрии и Трансильвании их тысячи, практически поставленных вне закона.
Они, как правило, отдаются под покровительство какого-нибудь крупного аристократа или магната и зовутся его именем.
Они бесстрашны и лишены иной веры, кроме суеверия, а говорят на собственной разновидности романских языков.
Я напишу домой несколько писем и постараюсь добиться, чтобы цыгане отнесли их на почту.
Я уже завязал с ними знакомство через окошко.
Они сняли при этом шляпы и делали мне какие-то знаки, столь же малопонятные, как и их язык…
Я написал письма.
Мине написал, используя стенографию, а м-ра Хокинса просто попросил списаться с нею.
Ей я сообщил о своем положении, умалчивая, однако, об ужасах, в которых я сам еще не вполне разобрался.
Если бы я открыл ей всю душу, она испугалась бы до смерти.
Если письма каким-нибудь образом все-таки дойдут до графа, он все же не будет знать моей тайны или, вернее, насколько я проник в его тайны…
Я отдал письма, бросив их сквозь решетку моего окна вместе с золотой монетой, и как мог знаками показал, что нужно опустить их в почтовый ящик.
Взявший письма прижал их к сердцу и затем вложил в свою шляпу.
Больше я ничего не мог сделать.
Я пробрался в библиотеку и начал читать.
Наконец граф пришел.
Он сел против меня и сказал своим вкрадчивым голосом, вскрывая два письма:
– Цыгане передали мне эти письма, и хотя я не знаю, откуда они взялись, мне придется о них позаботиться.
Посмотрим! Одно из них от вас к моему другу Питеру Хокинсу; другое… – Тут, вскрыв письмо, он увидел странные знаки, причем его лицо омрачилось, и в глазах сверкнуло бешенство. – Другое – гадкий поступок, злоупотребление дружбой и гостеприимством.
Оно не подписано.
Прекрасно! Значит, оно не имеет к нам отношения.
И он хладнокровно взял письмо и конверт и держал их над лампой до тех пор, пока они не превратились в пепел.
Затем он продолжал:
– Письмо, адресованное Хокинсу, я, конечно, отправлю, раз оно от вас.
Ваши письма для меня святы.
Вы, друг мой, простите меня, конечно, что, не зная этого, я его распечатал.
Не запечатаете ли вы снова?
Он протянул мне письмо и с изысканным поклоном передал чистый конверт.
Мне оставалось только надписать адрес и молча вручить ему письмо.
Затем он вышел из комнаты, и я услышал, как ключ мягко повернулся в замке.
Подождав минуту, я подошел к двери – она оказалась запертой.