Но она продолжает спать, и, несмотря на все свои старания, я не могу разбудить ее.
Мне кажется, что я сам начинаю дремать.
Я стал будить мадам Мину энергичнее.
На этот раз она скоро проснулась, и я снова попробовал загипнотизировать ее.
Но она не засыпала.
Я не прекращал своих попыток, пока наконец она и я не очутились во мраке. Я огляделся и увидел, что солнце зашло.
Мадам Мина смеялась, я обернулся и поглядел на нее.
Теперь она совсем пробудилась и прекрасно выглядела, так, как тогда, когда мы впервые вошли в дом графа в Карфаксе.
Я был поражен и чувствовал себя неловко, но она была так мила, так ласкова и предупредительна, что я забыл свой страх.
Я развел огонь (мы везем с собой запас дров), и она приготовила еду, пока я распрягал лошадей, чтобы их накормить.
Когда я вернулся к огню, ужин был уже готов.
Я хотел ее позвать, но она засмеялась и сказала, что она уже поела. По ее словам, она так проголодалась, что больше не могла ждать.
Мне это не понравилось, и я ей не поверил, но мне не хотелось ее пугать, так что я промолчал.
Я поел один, затем мы закутались в шубы и легли у огня. Я стал уговаривать ее поспать и обещал караулить.
Я несколько раз ловил себя на том, что засыпал, но, проснувшись, видел ее: она лежала тихо, но не спала, а все глядела на меня горящими глазами.
Это повторялось несколько раз, и к утру я смог немного выспаться.
Проснувшись, я снова попробовал ее загипнотизировать, но увы! Она, хотя и закрывала покорно глаза, все-таки не засыпала.
Когда солнце взошло, она заснула, хоть с запозданием, да так крепко, что я никак не мог ее разбудить.
Пришлось поднять ее и положить в экипаж: во сне она выглядела как-то здоровее и румянее.
Мне это не понравилось, ведь я боюсь, боюсь, боюсь. Я всего боюсь – даже думать, но я должен исполнить свой долг.
Это борьба не на жизнь, а на смерть, и мы не смеем отступить.
5 ноября, утром. Хочу записать все по порядку, так как в противном случае могут сказать, что я, Ван Хелсинг, сошел с ума и что пережитые ужасы и нервное расстройство столь жестоко отразились на моем мозгу.
Вчера мы ехали целый день, все время приближаясь к горам, дальше и дальше забираясь в дикую, пустынную страну.
Мадам Мина спит и спит; я проголодался, утолил свой голод и попытался разбудить ее, чтобы она поела, но она все спит.
Я начал бояться, не роковые ли чары этой местности сказываются на ней, запятнанной прикосновением вампира.
«Ладно, – подумал я, – если так суждено, чтобы она спала целыми днями, мне нельзя спать по ночам».
Дорога была плохая, как все примитивные, построенные давным-давно дороги в той местности; я опустил голову и заснул.
Когда же проснулся и взглянул на мадам Мину, то увидел, что она все еще спит, а солнце садится.
Все совершенно изменилось. Крутые скалы ушли куда-то вдаль, а перед нами на высокой крутой горе стоял замок, о котором Джонатан рассказывал в своем дневнике.
Чувство торжества с примесью страха хватило меня, так как теперь, к добру или нет, конец уже близился.
Я разбудил мадам Мину и попробовал ее загипнотизировать, но, увы, бесполезно.
Стемнело, я распряг лошадей и накормил их, затем развел огонь, устроился и посадил мадам Мину как можно удобнее; она бодрствовала и была очаровательна, как никогда; я приготовил еду, но она отказалась есть, сказав, что не голодна.
Я не настаивал, ибо знал – уговоры тщетны.
Но сам я поел, так как мне нужно было набраться сил за всех.
Затем я начертил круг, мадам Мина оказалась в центре его, раскрошил облатку и положил крошки на этот круг, так что всякий доступ в середину был невозможен.
Она сидела тихо, беззвучная, как покойник, делаясь все бледнее, бледнее, под стать снегу, но не проронила ни слова.
Когда я подошел к ней, она прижалась ко мне, и я почувствовал, что она дрожит от страха. Мне было тяжело.
Когда она чуть успокоилась, я сказал:
– Пойдемте к огню. Я хотел посмотреть, что она в состоянии сделать.
Она покорно встала, но, шагнув, тут же остановилась как вкопанная.
– Что же вы не идете? – спросил я.
Но она покачала головой, вернулась назад и села на прежнее место.
Затем, взглянув на меня, она сказала просто:
– Не могу. И замолчала.
Я обрадовался, ибо знал: то, чего не может она, не мог ни один из тех, кого мы боялись.
Тут лошади принялись фыркать и рваться на привязи, и мне пришлось успокоить их.
Почувствовав мою руку, они заржали от радости, начали ее лизать и на время затихли.
За ночь я несколько раз подходил к ним и каждый раз возвращал им спокойствие.
В самое холодное время огонь стал затухать, и я приложил все старания, чтобы его поддержать, потому что снег падал большими хлопьями, а холодный туман окружил нас.
Во мраке виднелись какие-то огоньки, каких никогда не бывает на снегу, и казалось, снежные хлопья и туман превращаются в женщин, а это их длинные одежды со шлейфами.