Гробовую тишину изредка нарушало ржание и фырканье лошадей; казалось, они чего-то страшно боятся.
Страх начал овладевать и мной, но, защищенный кругом, я был совершенно спокоен.
Я уже думал, что мои видения – порождение ночи, мрака, усталости и тревог.
Мне казалось, я переживаю то же, что пережил Джонатан. Снежные пушинки и туман вертелись и кружились передо мною, пока наконец не приняли образ тех женщин, которые хотели его поцеловать.
Затем лошади, дрожавшие все больше и больше, принялись стонать, как человек, страдающий от боли.
Я боялся за мою дорогую мадам Мину, когда эти фигуры приблизились и окружили ее.
Я взглянул – она спокойно сидела и улыбалась мне.
Когда я собрался пойти к костру, чтобы поддержать огонь, она схватила меня за рукав и глубоким голосом, точно во сне, зашептала:
– Нет, нет!
Не ходите!
Тут вы в безопасности.
Я повернулся к ней и, глядя прямо в глаза, сказал:
– А вы?
Ведь это за вас я боюсь! Но она как-то неестественно засмеялась и ответила:
– Боитесь?
Вы за меня боитесь?
Но что они могут сделать мне? Ее слова поразили меня. В этот момент дунул резкий ветер и раздул пламя, при свете которого я увидел красный шрам у нее на лбу.
И, увы, я понял все!
Если бы я этого и не знал, то, во всяком случае, вскоре узнал бы, так как кружившиеся фигуры подходили все ближе и ближе, однако не переступали круг.
Затем они начали материализоваться, пока наконец, если только Бог не лишил меня рассудка, я не увидел перед собою тех трех женщин, которых Джонатан видел у себя в комнате, когда они собирались поцеловать его.
Я узнал их гибкие полные фигуры, их блестящие глаза, белые зубы, узнал их сладострастные губы и цвет их волос.
Они уже улыбались Мине, и смех их резко звучал в ночной тишине; они простерли к ней руки и заговорили:
– Приди, сестрица!
Приди к нам!
Приди, приди!
Я в страхе взглянул на Мину, и сердце мое забилось от радости, выражение ее глаз придало мне надежду, в них я читал только ужас, страх и отвращение.
Слава богу, она еще не принадлежала им.
Я выхватил из огня находившийся поблизости кол и, держа перед собою облатку, начал подходить к ним, приближаясь в то же время к костру.
Они смеялись своим ужасным смехом, но отступали.
Я поддерживал огонь, и они мне были не страшны, так как я знал, что они нас не тронут.
Они не подходили ко мне, я был вооружен Святыми Дарами, но они не подходили и к мадам Мине, она оставалась в кругу, из которого не могла выйти, а они не смели в него войти.
Лошади перестали стонать и застыли, снег мягко падал на них, и они сделались белыми.
Я знал, что бедным животным больше не грозит опасность.
Так мы дождались рассвета.
Я испытывал отчаяние, был напутан, полон горя и страха, но при виде восходящего солнца я снова ожил.
При первом движении рассвета фигуры начали растворяться, лишь облачка полупрозрачного тумана летели в сторону замка, пока не пропали совсем.
На рассвете я машинально повернулся к мадам Мине, намереваясь ее загипнотизировать, но она спала так крепко, что я никак не мог ее разбудить.
Я попробовал загипнотизировать ее во сне, но она не откликалась, а день уже настал.
Я боялся двинуться с места, но все же развел огонь и осмотрел лошадей – они были мертвы.
Сегодня мне предстоит много работы, но я подожду, пока солнце совсем не взойдет; может статься, мы попадем в такое место, где солнечный свет защитит меня вопреки туману и снегу.
Я позавтракаю, а потом примусь за свою ужасную работу.
Мадам Мина все еще спит, да будет благословен Господь! Сон ее спокоен…
Дневник Джонатана Харкера
4 ноября, вечером. Если бы не происшествие с катером, мы давно догнали бы лодку и сейчас моя дорогая Мина была бы уже свободна.
Боюсь даже и думать о ней, находящейся вдали, в тех ужасных местах.
Мы достали лошадей и следуем за ними по дороге.
Записываю это, пока Годалминг готовит все нужное для поездки.
Оружие с нами.
Плохо придется цыганам, если они вздумают сопротивляться.
О, если бы Моррис и Сьюард были сейчас с нами!