Час или два спустя граф спокойно вошел в комнату; он разбудил меня своим приходом, так как я заснул тут же на диване.
Он был очень любезен и изыскан в обращении и, видя, что я спал, сказал:
– Вы устали, друг мой?
Ложитесь в постель.
Там удобнее всего отдыхать.
Я лишен удовольствия беседовать с вами нынешней ночью, так как я очень занят; но вы будете спать, я в этом уверен!
Я прошел к себе в комнату и – странно признаться – спал без сновидений.
И отчаянию свойственны минуты покоя.
31 мая.
Когда я сегодня утром проснулся, то решил запастись бумагой и конвертами из своего чемодана и хранить их в кармане, дабы иметь возможность записывать то, что нужно в случае необходимости.
Но меня ожидал новый сюрприз, новый удар: из чемодана исчезла вся бумага и конверты вместе со всеми заметками, расписанием железных дорог, подробными описаниями моих путешествий; исчезло и письмо с аккредитивом – словом, все, что могло бы мне пригодиться, будь я на воле.
Мой дорожный костюм исчез; мой сюртук и плед также. Я нигде не мог найти и следа их.
Должно быть, новая злодейская затея…
17 июня.
Сегодня утром, сидя на краю постели и ломая голову над происходящим, я вдруг услышал на дворе щелканье хлыста и стук лошадиных копыт по мощеной дороге.
Я бросился к окну и увидел два больших фургона, каждый запряженный восьмеркою лошадей; у каждой пары стоял словак в белой шляпе, поясе, усеянном громадными гвоздями, грязных овчинах и высоких сапогах.
В руках у них были длинные посохи.
Я бросился к двери, чтобы скорее спуститься вниз и пробраться к ним через входную дверь, которая, по моему мнению, была не заперта.
Опять поражение: моя дверь оказалась запертой снаружи.
Тогда я бросился к окну и окликнул их.
Они тупо взглянули наверх и показали на меня; тут как раз к ним подошел цыганский гетман; увидев, что они указывают на меня, он сказал им что-то, над чем они рассмеялись.
После этого никакие мои усилия, жалобные крики и отчаянные мольбы не могли заставить их взглянуть на мое окно.
Они окончательно отвернулись от меня.
В фургоны были погружены большие ящики с толстыми веревочными ручками; они, без сомнения, были пустыми, судя по легкости, с которой их несли словаки.
Ящики выгрузили и сложили в кучу в углу на дворе, затем цыгане дали словакам денег, плюнув на них на счастье, и словаки вслед за тем лениво вернулись к своим лошадям и уехали.
24 июня, на рассвете.
Прошлой ночью граф рано покинул меня и заперся на ключ у себя в комнате.
Со всех ног я опять помчался по винтовой лестнице наверх взглянуть в окно, выходящее на юг.
Я думал, что подстерегу здесь графа, – кажется, что-то готовится.
Цыгане находятся где-то в замке и заняты какой-то работой.
Я это знаю, так как порой слышу далекий и глухой звук не то мотыги, не то заступа; что бы они ни делали, это, во всяком случае, должно быть, конец какого-нибудь жестокого злодеяния.
Я стоял у окна почти полчаса, когда заметил, как что-то появилось из окна комнаты графа.
Я подался назад и осторожно наблюдал. Наконец я разглядел всего человека.
Совершенно новым ударом для меня было то, что я увидел на нем мой дорожный костюм; через плечо у него висел тот самый ужасный мешок, который, как я помнил, женщины забрали с собой.
Тут уже больше не оставалось сомнений, за чем он отправился и для чего ему моя одежда.
Вот, значит, его новая злая затея. Он хочет, чтобы другие приняли его за меня; чтобы, таким образом, в городе и деревне знали, что я сам относил свои письма на почту, и чтобы всякое злодеяние, которое он совершит в моей одежде, местные жители приписали мне.
Я думал, что дождусь возвращения графа, и поэтому долго и упорно сидел у окна.
Затем я стал замечать в лучах лунного света мелькание каких-то маленьких точек; крошечные, словно микроскопические пылинки, они кружились очень своеобразно.
Я наблюдал за ними с чувством отдохновения, и они навеяли на меня какое-то спокойствие.
Я расположился поудобнее в амбразуре окна, с тем чтобы полнее насладиться эфирным кружением.
Что-то заставило меня вздрогнуть – тихий, жалобный вой собак далеко внизу, в долине, скрытой от моих взоров.
Громче и громче звучал он, казалось, у меня в ушах, и все новые формы принимали в ответ витающие атомы пылинок, танцуя в лунном свете.
Я словно боролся с самим собой, чтобы восстать на зов природных инстинктов, – нет, боролась моя душа, а полузабытые чувства рвались ответить на зов.
Я подпадал под гипноз.
Быстрей и быстрей кружились пылинки, струи лунного света, казалось, колыхались, падая в плотный мрак за моей спиной.
Сгущаясь все более и более, они сложились наконец в неясные призрачные формы.
Лишь тогда, стряхнув морок, вновь овладев своими чувствами, я вскочил и с воплем бросился прочь.
В призрачных фигурах, постепенно обретающих плоть в лунных лучах, я узнал очертания тех трех женщин, в жертву которым я был обречен.
Я убежал в свою комнату, где не было лунного света и где ярко горела лампа; мне казалось, что здесь я в безопасности.
Спустя несколько часов из комнаты графа до меня донесся шум – пронзительный плач, тотчас задушенный; затем наступило молчание, столь глубокое и ужасное, что я невольно содрогнулся.