С колотящимся сердцем я старался открыть дверь, но снова был заперт в своей тюрьме и ничего не мог поделать.
Я просто сидел и плакал.
Тут вдруг на дворе раздался душераздирающий женский крик.
Я подскочил к окну и взглянул сквозь решетку на двор.
Там, опираясь на створку ворот, действительно стояла женщина. Волосы ее спутались, руками она держалась за грудь, словно задохнувшись от бега.
Увидев мое лицо в окне, она бросилась вперед и угрожающим голосом крикнула:
– Изверг, отдай моего ребенка!
Она упала на колени и, простирая руки, продолжала выкрикивать те самые слова, надрывавшие мне сердце.
Она рвала на себе волосы, била себя в грудь и приходила все в большее и большее отчаяние.
Наконец, продолжая неистовствовать, она кинулась вперед. Я уже не мог ее видеть, но слышал, как она стучала кулаками по входной двери.
Где-то высоко надо мной, возможно на башне, раздался металлически резкий приглушенный голос графа, звучавший призывом.
В ответ ему из ближних и дальних мест послышался волчий вой.
Не прошло и нескольких минут, как целая их стая, точно прорвавшая плотину вода, затопила двор.
Женский крик прекратился, а вой волков как-то внезапно затих.
Вслед за тем волки, облизываясь, удалились поодиночке.
Я не мог о ней сожалеть, ибо знал теперь участь ее ребенка. Умереть для нее было лучше.
Но что делать мне? Что я могу сделать?
Как ускользнуть от этого жуткого порождения ночи, мрака и ужаса?
25 июня, утром.
Не пережившему мук ночи неведомо, как сладостно и дорого сердцу и очам бывает утро.
Когда в это утро солнце взошло столь высоко, что осветило верхнюю часть гигантских ворот напротив моего окна, мне показалось, словно голубь ковчега сел туда, куда упал луч.
Мой страх свалился с меня, как некий туманный покров, растаявший в горячих лучах.
Я должен что-то предпринять, пока день внушает мне мужество.
Вчера вечером ушло мое письмо, первое в той роковой череде, которая должна стереть даже след моего пребывания на этой земле.
Не думать об этом.
К делу!
Грозящие мне опасности и страхи всегда преследуют меня по ночам.
Я до сих пор ни разу не видел графа при свете дня.
Неужели он спит, когда другие бодрствуют, и бодрствует, когда другие спят?
Если б я только мог попасть в его комнату!
Но нет никакой возможности.
Дверь всегда заперта, я никак не смогу пробраться туда.
Нет, попасть туда возможно! Лишь бы хватило храбрости!
Раз попадает он, почему и другому не попытаться?
Я собственными глазами видел, как он полз по стене, почему бы и мне не последовать его примеру и не пробраться туда через окно?
Шансов у меня мало, но и положение мое отчаянное!
Рискну!
В худшем случае может быть только смерть; смерть человека не смерть теленка, и загробная жизнь, может быть, еще для меня не потеряна.
Да поможет мне Бог в моем предприятии!
Прощай, Мина, если я потерплю неудачу! Прощайте, верный мой друг, мой второй отец! Прощайте все, и еще раз последний привет Мине!
В тот же день, позднее.
Я рискнул и, благодаря Создателю, вернулся опять в свою комнату.
Нужно все записать по порядку.
Пока мужество не изменило мне, я прямиком отправился к окну, выходящему на юг, и выбрался на узкий каменный карниз, опоясывающий здание с этой стороны.
Стена выстроена из больших, грубо отесанных камней, и известка между ними выветрилась от времени.
Я снял сапоги и отправился на свою отчаянную вылазку.
Единожды я взглянул вниз, чтобы удостовериться, что случайный взгляд в жуткую бездну не парализует меня страхом, но впредь отводил от нее свой взор.
Я знал довольно хорошо направление, а также расстояние до окна графа и решил воспользоваться любой благоприятной случайностью.
Я не чувствовал головокружения, – должно быть, я был чересчур взволнован. До смешного быстро я обнаружил, что уже стою на подоконнике и стараюсь поднять окно в комнату графа.
Однако когда я наклонился и спускал ноги в окно, мной овладело смятение.