С нетерпением жду вас.
Эту ночь спите спокойно.
Завтра в три часа дилижанс отправится в Буковину; одно место предназначается вам.
В ущелье Борго будет ожидать коляска, которая и доставит вас в замок.
Надеюсь, вы благополучно добрались из Лондона и вам доставит удовольствие пребывание в моей прекрасной стране.
Ваш друг Дракула».
4 мая. Я узнал, что хозяин гостиницы получил от графа письмо с распоряжением оставить для меня лучшее место в экипаже, но в ответ на более подробные расспросы он как будто отмалчивался, притворяясь, что не понимает моего немецкого языка.
Это выглядело неправдоподобным, потому что до сих пор он прекрасно его понимал – во всяком случае, отвечал именно так, как нужно.
Переглядываясь как-то испуганно со своей женой, пожилой особой, встречавшей меня, он наконец промямлил, что деньги были посланы в письме и что больше ему ничего не известно.
Когда я спросил, знает ли он графа Дракулу и не может ли что-нибудь рассказать о замке, они с женой перекрестились и, сказав, что они ровным счетом ничего не знают, просто-напросто отказались от дальнейших разговоров.
До отъезда оставалось так мало времени, что расспросить никого другого я не успел; все это было так таинственно и ни в малой степени не успокаивало.
Перед самым отъездом ко мне поднялась старая хозяйка и заговорила почти в истерике:
«Вам нужно ехать?
Ах! Молодой господин, вам обязательно надо ехать?»
Она была так взволнована, что, по-видимому, растеряла и тот малый запас немецких слов, которым владела, и потому примешивала к немецкому языку какой-то другой, мне совершенно незнакомый.
Я едва был способен улавливать смысл и постоянно переспрашивал.
Когда я сказал, что должен ехать сейчас же, что меня призывает туда важное дело, она снова спросила:
«Известно ли вам, какой сегодня день?»
Я ответил, что сегодня 4 мая; она покачала головой, говоря:
«Я-то знаю, знаю!
А вы-то знаете, что за день сегодня?»
Видя, что я понятия не имею, о чем идет речь, она продолжала:
«Сегодня канун Святого Георгия.
Нынче ночью, едва лишь пробьет двенадцать, вся нечисть, какая только есть на земле, войдет в полную силу.
Да знаете ли вы, куда едете и что вас там ожидает?»
Отчаяние ее было настолько явным, что я попытался ее утешить, но безуспешно.
Под конец она упала передо мной на колени и умоляла меня не ездить; по крайней мере, обождать день или два.
Все это было весьма забавно, однако мне сделалось не по себе.
Тем не менее меня призывали дела, и я не потерпел бы никакого вмешательства.
Поэтому я стал поднимать ее с колен и как можно строже сказал, что благодарю за предупреждение, но обязанности призывают меня и я должен ехать.
Тогда она встала, утерла глаза и, сняв со своей шеи крест, протянула мне.
Я не знал, как поступить, принадлежа к англиканской церкви, я с детства привык смотреть на такие вещи как на своего рода идолопоклонство, но отказать старой даме, которая столь явно желала мне добра да еще пребывающей в таком душевном состоянии, было бы слишком неблагодарно.
Думаю, она по выражению моего лица распознала мою нерешительность, так как просто надела мне крест на шею, прибавив:
«Во имя вашей матери», и вышла из комнаты.
Вношу это в дневник, дожидаясь кареты, которая, конечно, запаздывает; а крест так и остался на мне.
Из-за страхов ли старой дамы или из-за многочисленных здешних преданий о призраках, а может, из-за самого креста – не знаю, только на душе у меня далеко не так спокойно, как прежде.
Если этим запискам суждено увидеть Мину раньше меня, пусть они передадут ей мой привет.
Вот и карета едет.
5 мая.
В замке.
Предрассветная мгла рассеялась, солнце стоит в вышине над далеким горизонтом, линия которого кажется изломанной; не знаю, деревья или холмы придают ей такой вид – все так далеко, что большое неотличимо от малого.
Мне не хочется спать, и поскольку меня не должны будить, пока я сам не проснусь, то стану писать, покуда не сморит сон.
Предстоит рассказать о многих странных вещах, но, дабы не вообразили читающие, что я слишком плотно пообедал перед отъездом из Бистрицы, я подробно опишу свой обед.
Мне подали блюдо, которое здесь называется «разбойничье жаркое»: это куски бекона, говядины и лук, приправленные красным перцем, – все нанизывается на палочки и жарится прямо на углях, так же как в Лондоне мясные обрезки.
Вино подали «Золотой Медиаш», странно щиплющее язык, но в общем приятное на вкус; я выпил всего пару бокалов этого напитка и больше ничего.
Когда я садился в карету, кучер еще не занял своего места, и я видел, как он беседовал с хозяйкой.
Они, наверное, говорили обо мне, так как то и дело поглядывали в мою сторону; некоторые из тех, что сидели снаружи у двери на скамейке – они называют ее словом, означающим что-то вроде «площадки для разговора», – подходили, прислушивались и тоже поглядывали на меня, все больше с сожалением.
Я расслышал немало слов, часто повторявшихся, слов странных, так как в толпе были люди различных национальностей; я незаметно вытащил из сумки свой многоязычный словарь и начал листать.
Нельзя сказать, чтобы найденные слова звучали особенно ободряюще; вот значение большинства из них: «Ordog» – дьявол, «рокоl» – ад, «stregoica» – ведьма, «vrolok» и «vlkoslak» – значение обоих слов одно и то же, но одно по-словацки, а другое по-сербски обозначают нечто среднее между оборотнем и вампиром. (Прим.: я должен подробно узнать у графа об этих суевериях.)
Когда мы наконец поехали, в толпе у дверей гостиницы, разросшейся к этому времени до значительных размеров, все перекрестились и наставили на меня два растопыренных пальца.