Я изо всех сил занимаюсь, потому что не хочу отставать от Джонатана. Я усердно осваиваю стенографию.
Когда мы поженимся, я смогу помогать Джонатану и, если сумею прилично стенографировать, смогу записывать все, что он будет излагать, и потом перепечатывать для него на пишущей машинке, которую я тоже усердно осваиваю.
Мы с ним иногда переписываемся, используя стенографию, и весь дневник о своей поездке за границу он тоже ведет, используя стенографию.
Когда я буду у тебя, я тоже начну вести такой дневник.
Не этот, знаешь, одна или две страницы в неделю плюс уголок для воскресенья, а нечто вроде тетради, куда я буду писать, когда придет настроение.
Не думаю, чтобы он представлял интерес для других, да он и не предназначен для этого.
Может быть, я когда-нибудь покажу его Джонатану, если там будет чем поделиться, но, в сущности, это тетрадь для упражнений.
Я попытаюсь сделать то, что, я видела, делают дамы-журналисты: брать интервью, давать описания, стараться запоминать разговоры.
Мне говорили, что, немного потренировавшись, можно запомнить все, что делалось и говорилось за день.
Ну, там посмотрим.
Расскажу тебе о своих затеях, когда увидимся.
Только что получила несколько торопливых строчек от Джонатана из Трансильвании.
Он, слава богу, здоров и вернется приблизительно через неделю.
Я жажду узнать от него все новости.
Это, должно быть, очень интересно – видеть чужие страны.
Любопытно, нам, я хочу сказать – Джонатану и мне, удастся ли когда-нибудь увидеть их.
Вот часы бьют десять.
До свидания!
Любящая тебя
Мина.
P. S. Пиши мне обо всех новостях.
Ты мне уже давно ничего не сообщала.
Ходят слухи – особенно о каком-то высоком красавце с кудрявыми волосами???»
Письмо Люси Вестенра Мине Мюррей
«17 Чатем-стрит, среда.
Моя дорогая Мина!
Ты несправедлива, обвиняя меня и называя неаккуратной корреспонденткой: я дважды писала тебе с тех пор, как мы расстались, а твое последнее письмо было только вторым по счету.
Кроме того, мне нечего тебе сообщить.
Право, ничего нет такого, что могло бы тебя заинтересовать.
В городе как раз сейчас довольно приятно. Мы ходим то в картинные галереи, то гулять в парк или кататься верхом.
Что до высокого господина с вьющимися волосами, думаю, речь о том, с кем меня видели последний раз!
Кто-то явно рассказывает небылицы.
Это был м-р Холмвуд.
Он у нас частый гость, они чудесно поладили с мамой; между ними много общего, и поэтому они находят множество тем для разговоров… Кстати, недавно мы встретились с одним господином, который был бы для тебя подходящей партией, если бы, конечно, ты не была уже невестой Джонатана.
Он мог бы составить блестящую parti[57] – красив, богат и знатен.
Он на редкость умен, по профессии врач.
Как странно, что ему всего 29 лет, а между тем под его личным надзором находится уже громадная лечебница для сумасшедших.
Нам его представил м-р Холмвуд; он теперь часто бывает у нас.
Мне кажется, что это чрезвычайно решительный человек с необыкновенным самообладанием.
Он производит впечатление человека абсолютно невозмутимого.
Представляю, какую власть он должен иметь над своими пациентами.
Он обладает странной привычкой смотреть на другого в упор, словно стараясь прочесть чужие мысли.
Он без конца проделывает это со мной, но тешу себя мыслью – ему попался крепкий орешек.
Я это узнала, глядя на себя в зеркало.
Пробовала ли ты хоть раз прочесть что-нибудь по собственному лицу?
Я пробовала, и, уверяю тебя, это неплохое упражнение и совсем не такое простенькое, как можно подумать, если никогда этим не занималась.
Доктор нашел, что я представляю любопытный для него психологический тип; смиренно полагаю, что он прав.
Я, как ты знаешь, не слишком увлечена нарядами и не в состоянии описывать последние моды.
Наряжаться – помрешь с тоски.
Опять жаргон, ну и пусть, Артур всегда так говорит.