Этот человек – потенциальный убийца-маньяк.
Я буду изучать его теперешнее влечение и посмотрю, как оно будет развиваться; тогда мне станет известно больше.
10 вечера. Снова заходил к нему и нашел его погруженным в мрачные раздумья.
При виде меня он бросился на колени, умоляя позволить ему держать кошку; от этого зависело якобы его спасение.
Я, однако, проявил непреклонность и заявил, что кошку ему нельзя; не сказав ни слова на это, он отошел в прежний угол и снова сел, кусая пальцы.
Зайду к нему пораньше утром.
20 июля. Посетил Ренфилда очень рано, еще до того как служитель совершил обход.
Застал его уже на ногах, мурлыкающим какую-то песенку.
Он сыпал сбереженные им сахарные крошки на окошко, явно заново принимаясь за ловлю мух, причем принимаясь весело и охотно.
Я огляделся, ища его птиц, и, нигде не найдя их, спросил, где они.
Он ответил, не оборачиваясь, что они улетели.
В комнате валялось несколько птичьих перьев, а на подушке его виднелось пятно крови.
Я ничего не сказал, но, уходя, поручил служителю известить меня, если с Ренфилдом произойдет что-нибудь странное.
11 утра. Только что пришел служитель и сообщил, что Ренфилд очень плох и его рвало перьями.
– По-моему, доктор, – сказал он, – он съел своих птиц – просто брал их и глотал живьем.
11 вечера. Я дал Ренфилду большую дозу снотворного и забрал у него его записную книжку, чтобы изучить ее.
Мысль, которая в последнее время сверлила мой мозг, оформилась, теория нашла подтверждение.
Мой убийца-маньяк – маньяк особого рода.
Мне придется придумать новую классификацию и назвать его зоофагом (пожирателем живого), он жаждет поглотить как можно больше жизни и решил выполнить это в восходящем порядке.
Он дал нескольких мух на съедение одному пауку, нескольких пауков одной птице и потом захотел кошку, чтобы та съела птиц.
Какие бы шаги он еще предпринял?
Может быть, продолжить опыт?!
Вивисекцию[70] порицали, а взгляните сегодня на ее результаты!
Почему бы не продвинуть науку в одной из самых жизненно важных ее областей – в познании мозга?
Познай я тайну даже одного такого рассудка, подбери я ключ к фантазиям лишь одного душевнобольного, я бы смог возвести науку в своей области на такую высоту, что физиология Бердон-Сандерсона и учение о мозге Феррье[71] показались бы детскими игрушками, если б были на то основания!
Но не следует часто предаваться подобным мечтам, иначе искушение будет слишком сильно; благие побуждения могут победить во мне здравый смысл, так как, вполне возможно, я человек с особым типом сознания.
Как четко следует логике этот человек; как все душевнобольные внутри своих собственных рамок.
Интересно, во сколько жизней он оценивает человека? Лишь в одну?
Итог он подвел в высшей степени аккуратно и с сегодняшнего дня открыл новый счет.
Многие ли из нас открывают новый счет в своей жизни ежедневно?
Только вчера мне показалось, что, если надежда умерла, все кончено и пора начинать с нуля.
Так оно и будет, пока Великий Регистратор не подсчитает мои прибыли и убытки и не подведет баланс моей жизни.
О Люси, Люси, я не могу на тебя сердиться, как не могу сердиться и на своего друга, чье счастье составляет твое; я же должен пребывать без надежды и работать.
Работать, работать!
Имей я дело, которому мог бы служить, столь же определенное, как у моего несчастного безумца, высокое, бескорыстное дело – это было бы истинным счастьем.
Дневник Мины Мюррей
26 июля. Я очень обеспокоена, и единственное, что на меня благотворно действует, – это возможность высказаться в своем дневнике.
В нем я как будто изливаю самой себе душу и одновременно слушаю саму себя.
Даже в стенографических значках есть что-то, что делает их не похожими на письмо.
Я подавлена из-за Люси и Джонатана. Не имея никаких вестей от Джонатана, я очень тревожилась; но вчера милый м-р Хокинс – он всегда так добр ко мне – переслал мне письмо.
Оно помечено – замок Дракулы – и состоит из одной-единственной строки: Джонатан только что выехал домой.
Это не похоже на Джонатана. Я не понимаю подобной краткости, и она меня беспокоит.
Да тут еще Люси, несмотря на совершенно здоровый вид, снова вернулась к своей прежней привычке ходить во сне.
Мы с ее матерью обсудили этот вопрос и решили, что отныне я на ночь буду закрывать дверь нашей спальни на ключ.
Миссис Вестенра вообразила, что лунатики всегда ходят по крыше дома или по краю утеса, а затем внезапно просыпаются и с раздирающим душу криком, который эхом разносится по всей окрестности, падают вниз.
Бедняжка, она, конечно, тревожится из-за Люси, она говорила мне, что ее супруг, отец Люси, имел ту же привычку; ночью он вставал, одевался и, если его не удерживали, выходил из дому.
Осенью свадьба Люси, и она уже теперь прикидывает, какие у нее будут наряды и как она все устроит у себя в доме.
Я понимаю ее, поскольку я думаю о том же, но только нам с Джонатаном придется вести очень скромную жизнь и стараться сводить концы с концами.
М-р Холмвуд, вернее, высокочтимый сэр Артур Холмвуд – единственный сын лорда Годалминга – приедет сюда, как только сможет оставить город. Задерживает его лишь болезнь отца. Милая Люси, наверное, считает дни до его приезда.
Ей хочется отвести его к морю, к нашей скамейке на кладбищенской скале, чтобы показать ему, до чего живописен Уитби.