С нами приключилось нечто невероятное, нечто кошмарное.
Ночью не успела я закрыть свой дневник, как тотчас же уснула.
Вдруг я неожиданно проснулась и села на кровати. Ужасное чувство страха охватило меня – я почувствовала какую-то пустоту вокруг себя.
Я не могла видеть постель Люси, комната темна, и потому я крадучись пересекла ее и дотронулась.
Постель была пуста.
Я зажгла спичку и увидела, что Люси в комнате нет.
Дверь закрыта, но не заперта, хотя я заперла ее.
Я побоялась разбудить ее мать, так как последнее время она чувствовала себя хуже обыкновенного, так что оделась и решила сама пойти разыскивать Люси.
Собираясь выйти из комнаты, я догадалась посмотреть, в чем она вышла, чтобы иметь представление о ее планах.
Если в платье, значит, ее надо искать дома, если в костюме, значит, вне дома.
Платье и костюм оказались на своих местах.
«Слава богу, – подумала я, – она не могла далеко уйти, ведь она в одной ночной рубашке».
Я спустилась по лестнице и посмотрела в гостиной – ее нет.
Тогда я стала искать ее по всем комнатам, а страх в сердце постепенно возрастал; таким образом я добралась до входной двери в передней, та оказалась открытой, но не настежь, а чуть приотворенной, замок не был защелкнут.
Обычно прислуга на ночь тщательно запирает эту дверь, так что я начала бояться, что Люси вышла на улицу в чем была.
Но раздумывать было некогда, тем более что охвативший меня страх совершенно лишил меня способности разбираться в мелочах.
Я закуталась в большую теплую шаль и выбежала на двор, часы пробили час, когда я пробежала по Кресенту; не было видно ни единой души.
Я побежала вдоль Северной террасы, но белую фигуру, которую я искала, не нашла.
С края Западного утеса над пирсом я посмотрела через гавань на Восточный утес, колеблясь между надеждой и страхом увидеть Люси на нашем любимом месте.
Круглая луна ярко освещала местность, а окружающие ее облака превратили всю сцену в море света и теней.
Одно время я ничего не видела, так как церковь Святой Марии[85] и местность, примыкавшая к ней, оставались в тени.
Затем, когда луна высвободилась из облака, я прежде всего увидела руины аббатства, а когда узкая полоса света двинулась дальше, то осветила церковь и кладбище.
Мое предположение оправдалось: луна осветила белую как снег фигуру, сидевшую на нашей любимой скамейке.
Но тут новое облако погрузило все снова во мрак, и я больше ничего не успела разглядеть; мне лишь показалось, что позади скамейки, на которой сидела белая фигура, стояла наклонившаяся над ней какая-то черная тень.
Был ли это человек или животное – я не могла определить, но я не стала ждать, пока снова прояснится, а бросилась бежать по ступеням к пирсу и пролетела мимо рыбного ряда прямо к мосту – единственному пути, который вел к Восточному утесу.
Город казался вымершим, на улицах никого не было. Я была очень этому рада, ибо совсем не хотела, чтобы ужасное состояние бедной Люси видел хоть кто-нибудь.
Время и расстояние казались мне бесконечными, колени мои дрожали, и я задыхалась, взбираясь по бесчисленным ступенькам к аббатству.
Я, должно быть, шла очень быстро, и все же у меня было такое чувство, словно ноги налиты свинцом, а все суставы окаменели.
Когда я дошла почти до верха, то уже могла различить скамейку и белую фигуру, несмотря на то что было темно.
Оказывается – я не ошиблась, – какая-то длинная, черная тень стояла, нагнувшись над полулежащей белой фигурой.
Я крикнула в испуге:
«Люси! Люси!» Тень подняла голову, и со своего места я ясно различила бледное лицо с красными сверкающими глазами.
Люси не отвечала, и я побежала к воротам кладбища.
Когда я вошла, то церковь пришлась между мной и скамейкой, так что на мгновение я потеряла Люси из виду.
Когда я вышла из-за церкви, луна, высвободившись из облака, ярко светила, и я ясно увидела, что Люси полулежит, запрокинув голову на спинку скамьи.
Она была теперь совершенно одна. Около нее не было даже признака живого существа.
Когда я к ней наклонилась, я увидела, что она еще спала.
Рот у нее был полуоткрыт, но дышала она не так ровно, как всегда, а как-то затрудненно, будто пытаясь ухватить побольше воздуха.
Когда я подошла к ней, она бессознательно подняла руку и крепко стянула воротник ночной рубашки у горла, при этом она вздрогнула, будто почувствовала холод.
Я закутала ее в свою теплую шаль, плотно запахнув ее у шеи, так как боялась, что она простудится, разгуливая ночью в одной рубашке, налегке.
Я боялась разбудить ее сразу и, желая оставить свободными руки, чтобы поддержать ее, у шеи закрепила ей шаль английской булавкой. Но в своей поспешности я, должно быть, неосторожно оцарапала или задела ее булавкой, так как, после того как она начала спокойнее дышать, она все время хваталась рукой за горло и стонала.
Закутав ее хорошенько и обув в свои туфли, я принялась ее осторожно будить.
Вначале она не отзывалась; потом сон ее стал тревожнее, и временами она стонала и вздыхала; так как время быстро проходило, да еще по многим другим причинам, я хотела как можно скорее доставить ее домой. Я затормошила ее сильнее, и наконец она открыла глаза.
Она как будто не удивилась, увидев меня, ибо, конечно, не сразу сообразила, где находится.
Люси всегда пробуждается так мило, что и теперь, когда ее тело, должно быть, продрогло от холода, а рассудок в смятении от того, что пробуждение наступило на кладбище ночью, она не утратила своей прелести.
Содрогнувшись, она прильнула ко мне. Когда я ей сказала, чтобы она сейчас же шла со мной домой, она моментально встала и послушно, как дитя, за мной последовала.
Мы шли, но гравий ранил мне ноги, и Люси заметила, что я морщусь.
Остановившись, она стала требовать, чтобы я взяла свои туфли, чего я не сделала.
Когда, однако, мы вышли с кладбища, где на дороге оставалась еще лужа после грозы, я окунула ступни в грязь, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не заметил моих босых ног.
Нам посчастливилось, и мы добрались до дому, никого не встретив.