«Будапешт 24 августа.
Моя дорогая Люси!
Я знаю, что тебе очень хочется знать все, что произошло со мною с тех пор, как мы с тобой расстались на вокзале Уитби.
Дороги я не заметила, так как страшно волновалась при мысли, каким-то я застану Джонатана, и, кроме того, зная, что мне предстоит ухаживать за ним, заранее выспалась… Вид, в котором я застала бедняжку, был ужасен: исхудалый, бледный, страшно ослабевший.
Его глаза совершенно утратили свойственное Джонатану выражение решительности, а то поразительное спокойствие, которым, как я часто говорила тебе, дышало его лицо, теперь исчезло.
От него осталась одна лишь тень, и он ничего не помнит из того, что с ним произошло за последнее время.
Во всяком случае, он хочет, чтобы я так думала.
Видно, он пережил страшное нравственное потрясение, и я боюсь, если он станет вспоминать о нем, это отразится на его рассудке.
Сестра Агата – доброе существо и прирожденная сиделка – рассказывала мне, что в бреду он говорил об ужасных вещах.
Я просила ее сказать мне, о каких именно, но она только перекрестилась и ответила, что никогда не в состоянии будет это передать, что бред больного – тайна ото всех и если сестре милосердия и приходится услышать какую-нибудь тайну во время исполнения своих обязанностей, она не имеет права ее выдавать.
Ласковая добрая душа, она на следующий день, видя мою тревогу, вернулась к прежней теме разговора. Снова отказавшись открыть то, о чем бредил бедняжка, сестра Агата добавила:
“Хочу вас уверить, дорогая: речь не идет о каком-либо дурном поступке, и вы, которой предстоит стать его женой, можете ни о чем не беспокоиться.
Он не забыл вас и своих обязанностей по отношению к вам.
Его страх порожден столь великими и ужасными вещами, что ни один смертный не может о них рассуждать”.
Мне кажется, добрая душа думает, я буду ревновать, если узнаю, что мой бедняжка влюбился в какую-нибудь девушку.
Ну и мысль – я ревную Джонатана!
Хотя, дорогая, позволь признаться: сердце прыгает у меня в груди от радости, когда я узнала, что дело не в другой женщине.
Он спит… Я сижу у его постели и смотрю на него.
Вот он просыпается… Проснувшись, он попросил, чтобы ему подали его костюм, так как ему нужно было что-то достать из кармана. Я попросила сестру Агату достать его, и она принесла все вещи Джонатана.
Среди них я увидела его записную книжку. Мне очень хотелось попросить дать ее мне, так как я догадалась, что в ней найду разгадку всех его тревог. Вероятно, он прочел это желание на моем лице, так как вдруг попросил меня отойти к окну, сказав, что ему хочется остаться одному на короткое время.
Чуть позже он позвал меня; когда я подошла, он обратился ко мне с очень серьезным видом, держа свою записную книжку в руках, со следующими словами:
“Вильгельмина, – я поняла, что он чертовски серьезен, ведь он не называл меня этим именем с тех пор, как сделал мне предложение, – ты знаешь, дорогая, мой взгляд на откровенность, которая должна царить в отношениях между мужем и женой: между ними не должно быть никаких тайн, никаких недомолвок.
Я пережил сильное нравственное потрясение; когда я вспоминаю о случившемся, то чувствую, что у меня голова идет кругом, и я определенно не знаю, случилось ли все это со мной в действительности или же это бред сумасшедшего.
Ты знаешь, что я перенес воспаление мозга, знаешь, что я был близок к тому, чтобы сойти с ума.
Моя тайна здесь, в тетрадке, но я не хочу ее знать.
Я хочу привести свою жизнь в порядок здесь – при помощи нашего брака.
Затем я хочу напомнить тебе, моя дорогая, что мы решили пожениться, как только все формальности будут выполнены.
Хочешь ли ты, Вильгельмина, разделить со мной мое незнание?
Вот моя тетрадь.
Сохрани ее у себя, прочти ее, если хочешь, но никогда не говори со мной об этом; иначе, воистину, некий священный долг, о котором здесь написано, заставит меня вернуться к тем зловещим часам – спящим или бодрствующим, в здравом рассудке или в безумии”.
Тут он в изнеможении упал на кровать, я же положила тетрадку ему под подушку и поцеловала его.
Я попросила сестру Агату пойти к директору за разрешением назначить нашу свадьбу на сегодняшний вечер, и вот я сижу и жду ответа…
Она только что вернулась и сказала мне, что послали за священником Английской миссии.
Мы венчаемся через час, то есть как только Джонатан проснется…
Милая Люси, вот и свершилось!
Я настроена очень торжественно, но я очень, очень счастлива.
Джонатан проснулся через час, даже чуть позже, когда все уже было приготовлено; его усадили на постели и обложили подушками, он произнес очень твердо и решительно свое “да, я согласен”, я же едва была в состоянии говорить; мое сердце было так переполнено, что я еле выговорила несколько этих слов.
Сестры были так добры ко мне.
Господи! Я никогда, никогда не забуду ни их, ни торжественные и сладостные обязательства, принятые мною.
Я должна тебе сообщить о своем свадебном подарке.
Когда священник и сестрица оставили нас с мужем наедине, – о Люси, в первый раз пишу я это слово “муж”, – оставили нас с мужем наедине, я взяла из-под подушки дневник, завернула его в белую бумагу, перевязала кусочком бледно-голубой ленты, которую носила на шее, и запечатала узел воском, использовав в качестве печатки обручальное кольцо.
Потом я поцеловала его и, показав мужу, сказала, что этот дневник послужит залогом нашей веры друг в друга; что я никогда не распечатаю его, разве только это придется сделать ради его собственного спасения или для исполнения какого-нибудь непреложного долга.
Потом он взял мои руки и – Люси, ведь в первый раз он взял руки своей жены – сказал, что это самое дорогое в необъятном мире и что если бы пришлось, он был бы готов снова пережить прошлое, дабы получить такую награду.
Бедняжка хотел сказать – часть прошлого, однако он не мог еще говорить о времени, и я бы не удивилась, спутай он поначалу не только месяц, но и год.
Ну, дорогая, что я могла сказать?
Я могла только говорить ему, что я счастливейшая женщина в необъятном мире и что мне нечего дать ему, кроме самой себя, своей жизни, своего доверия, а с ними любви и долга до конца моих дней.
Тогда он поцеловал и обнял меня своими слабыми руками, и это было как бы торжественным залогом нашей будущей жизни…
Знаешь ли ты, дорогая Люси, почему я это тебе рассказываю?
Не только потому, что все это мне столь близко, но потому, что ты всегда была мне дорога.
Для меня было великой честью считаться твоим другом и советчиком тогда, когда ты, едва со школьной скамьи, вступила в жизнь.