Он философ и метафизик и вместе с тем выдающийся ученый. Кроме того, это человек большого ума.
У него железные нервы, спокойствие духа впору айсбергу, невероятно решительная натура, великая сила воли и терпение, почерпываемое из добродетели молитвы, добрейшее и преданнейшее сердце, какое билось когда-либо, – вот что составляет его снаряжение в благородном деле, которое он вершит на благо человечества и в теории, и на практике, потому что его воззрения столь же широки, как и его всеобъемлющая доброжелательность.
Я пишу вам об этом для того, чтобы стало понятно, почему я так ему доверяю.
Я попросил его приехать сейчас же.
Завтра я опять увижусь с мисс Вестенра.
Она встретит меня у торговых рядов, так что мне не придется вновь беспокоить ее мать своим визитом.
Вечно ваш
Джон Сьюард».
Письмо Абрахама Ван Хелсинга, д. м., д. ф., д. л., и т. д., и т. п., д-ру Сьюарду
«2 сентября.
Мой добрый друг!
Получив ваше письмо, я тотчас же собрался в дорогу.
К счастью, мне удастся выехать, не причиняя этим никакого ущерба тем, кто мне доверился.
В противном случае я все равно оставил бы их, потому что еду к другу, чтобы помочь тем, кто ему дорог.
Объясните вашему приятелю, что, высосав трупный яд из моей раны, образовавшейся от случайного удара ножом нашего общего чересчур нервного друга, вы сделали для него огромное дело. Если ему нужна моя помощь и вы об этом просите, мне ваш зов дороже, чем все его состояние.
Помочь вашему приятелю доставит мне удовольствие, но дополнительное: еду я все-таки к вам.
Окажите любезность приготовить для меня комнату в «Большой Восточной гостинице», чтобы я находился поблизости от больной; кроме того, устройте так, чтобы я мог увидеть юную леди завтра же, так как очень может быть, мне придется вернуться домой в ту же ночь.
Если будет нужно, я смогу приехать снова через три дня и тогда пробуду у вас больше, а пока – до свидания, друг мой Джон.
Ван Хелсинг».
Письмо д-ра Сьюарда достопочтенному Артуру Холмвуду
«3 сентября.
Мой дорогой Арт!
Ван Хелсинг уже был здесь и уехал.
Он вместе со мной отправился в Гилингам. Благодаря предосторожности Люси мать ее завтракала вне дома, и мы застали ее одну.
Ван Хелсинг очень внимательно и подробно обследовал пациентку, потом он подробно все передал мне, а я докладываю вам, ибо, разумеется, не все время присутствовал при обследовании больной.
После осмотра пациентки он был очень озабочен и сказал, что должен подумать.
Когда я ему сообщил о той большой дружбе, которая связывает нас с вами, и о вашем доверии ко мне, он ответил:
“Вы должны сказать ему все, что думаете по этому поводу; передайте ему также и мое мнение, если сочтете нужным.
Нет, я не шучу.
Это не шутка, а вопрос жизни и смерти, если не больше”.
Я спросил его, что он этим хочет сказать, так как видел, что он говорит очень серьезно.
Разговор происходил, когда мы уже вернулись в город и он пил чай, прежде чем отправиться в Амстердам.
Он не дал мне никакого ключа к разгадке; но вы не должны на него сердиться, Арт, так как его молчание служит лишь признаком того, что его мозг деятельно работает, желая разобраться в этом случае и помочь Люси.
Он подробно все разъяснит, когда настанет время, в этом вы можете быть уверены.
Поэтому я ответил ему, что опишу вам подробно наш визит, так, как если бы сочинял специальную статью для “Дейли телеграф”.
Он сделал вид, что не понял, но отметил, что непристойности в Лондоне не столь дурны, как в те времена, когда он здесь учился.
Отчет был бы у меня завтра, если бы Ван Хелсинг имел возможность его составить.
Как бы то ни было, пишу письмо.
Вот подробный отчет о нашем посещении.
Люси была жизнерадостней, чем тогда, когда я увидел ее впервые, и выглядела, безусловно, лучше.
Нет того ужасного вида, который вас так взволновал, да и дыхание стало нормальным.
Она была очень мила с профессором (по всегдашнему обыкновению) и старалась делать все, что в ее силах, чтобы профессор чувствовал себя свободно и хорошо, хотя это удавалось ей с большим трудом.
Мне кажется, Ван Хелсинг это заметил, ибо знакомый мне быстрый взгляд из-под густых бровей выдал его.
Затем он начал болтать о посторонних вещах, – вообще он говорил обо всем, кроме нас самих и болезней, и так искусно развлекал ее, что ее притворное веселье вскоре сделалось искренним.
Понемногу, совершенно незаметно он сменил тему, перевел разговор на причину своего приезда и сказал нежно и ласково:
“Дорогая моя юная мисс, мне чрезвычайно приятно видеть, что вас так любят.
Это очень много значит в жизни.
Они сказали мне, что у вас плохое настроение и вы невероятно бледны.
Я говорю им:
“Ну нет!” – Он прищелкнул пальцами и продолжал: – И мы с вами покажем, как они не правы.