Но где же ему, – и он взглянул на меня тем же взглядом и с тем же самым жестом, каким когда-то указывал на меня в аудитории и, чуть позже, в том особом случае, о котором не переставал мне напоминать, – знать молодых леди!
Он занят своими сумасшедшими, возвращает им по возможности здоровье, а значит, и счастье тем, кому они дороги.
Тут требуется много труда, но зато мы испытываем и радость, и удовлетворение от мысли, что можем дать такое счастье.
Ну а в молодых леди он ничего не понимает; у него нет ни жены, ни дочери, да и не дело молодежи судить молодежь, это дело таких стариков, как я, который так заботится о них и тревожится.
Итак, моя дорогая, пошлем-ка его в сад покурить, а сами поболтаем наедине”.
Я понял намек и пошел прогуляться; чуть позже профессор подошел к окну и позвал меня.
Вид у него был очень суровый; он сказал:
“Я ее хорошенько прослушал и осмотрел, но не обнаружил никаких болезненных процессов.
Я с вами согласен, она потеряла много крови, но это было раньше; во всяком случае, она отнюдь не малокровна.
Я попросил ее позвать служанку, мне хочется задать ей несколько вопросов, чтобы кое-что для себя уяснить, так как в данном случае важно знать все.
Я прекрасно знаю, что она скажет, но ведь должна же существовать какая-нибудь причина; без причины ничего не бывает.
Мне придется дома все хорошенько обдумать.
Прошу ежедневно посылать мне телеграммы; если будет необходимо, я приеду снова.
Болезнь – потому что быть не в порядке – значит болеть – меня очень интересует; эта очаровательная юная леди меня также интересует.
Она меня просто очаровала, и я непременно приеду ради нее, даже если не ради тебя и не ради болезни”.
Как я уже говорил, больше он не сказал бы ни слова, даже если бы мы были совершенно наедине.
Теперь, Арт, вам известно столько же, сколько мне.
Я буду зорко следить за нашей пациенткой.
Надеюсь, ваш отец поправляется.
Я понимаю, старый друг, каково вам теперь: больны два человека, которые вам одинаково дороги.
Я знаю ваш взгляд на сыновний долг – вы правы, исполняя его; но все же, если понадобится, я немедленно вам напишу, чтобы вы приехали к Люси; так что вам незачем очень волноваться, если я вас не вызываю».
Дневник д-ра Сьюарда
«4 сентября. Пациент зоофаг все еще продолжает меня интересовать.
У него был всего один припадок; это случилось вчера в необычное время.
Как раз перед восходом солнца им начало овладевать беспокойство.
Служитель был знаком с этими симптомами и сейчас же позвал на помощь.
К счастью, люди прибежали как раз вовремя, так как с восходом солнца он стал таким буйным, что им пришлось употребить все свои силы, чтобы его удержать.
Но через пять минут он стал постепенно успокаиваться и в конце концов впал в какую-то меланхолию, в которой пребывает и посейчас.
Служитель говорит мне, что его вопли во время конвульсий были действительно пугающими; когда я обслуживал других пациентов, у меня оказалось полно забот с теми, кто был им напуган.
На самом деле я вполне понимаю этот эффект, потому что вопли вызывали беспокойство даже у меня, хотя я находился в некотором удалении.
Сейчас уже прошло время послеобеденного отдыха, а пациент все еще сидит в углу, погруженный в молчаливые размышления, с тупым, угрюмым, горестно-блуждающим выражением на лице, которое скорее на что-то намекает, чем показывает прямо.
Я не могу вполне понять это.
Позднее. Новая перемена в моем больном.
В пять часов я заглянул к нему, и он казался таким же счастливым и довольным, как всегда.
Он снова ловил мух и глотал их, делая каждый раз отметку ногтем на двери.
Увидев меня, он подошел и извинился за свое дурное поведение; потом очень покорно, льстиво попросил меня перевести его обратно в его комнату и вернуть ему его записную книжку.
Я решил, что следует подбодрить его, поэтому перевел его обратно в его комнату с открытым окном.
Он снова насыпал сахар на подоконнике и наловил целый рой мух.
Он их больше не ест, а собирает в коробку, как раньше, и уже осматривает углы комнаты в поисках пауков.
Я старался заставить его поговорить о последних нескольких днях, потому что любой ключ к его мыслям сослужил бы мне неизмеримую пользу, но он не поднимался.
Одну или две секунды он смотрел очень печально, а затем произнес голосом как бы отдаленным, словно обращаясь скорее к себе, чем ко мне:
– Все кончено! Все кончено!
Он оставил меня.
Не на кого мне теперь надеяться, кроме себя самого!
Потом, неожиданно повернувшись ко мне с решительным видом, он сказал:
– Доктор, не будете ли вы так любезны и не дадите ли еще немного сахара?
Думаю, он бы пригодился мне.
– И мухам? – спросил я. – Да!
Мухи тоже любят его, а я люблю мух; поэтому я люблю его.
А ведь есть люди столь невежественные, что отрицают у сумасшедших способность аргументированно рассуждать!