Вы имеете дело с безумцами.
Все люди безумны на тот или иной манер, и как вы поступаете со своими безумцами, так поступайте и с остальным Божьим миром.
Вы ведь не говорите, что у вас на уме.
Значит, вы храните знания в подобающем месте, там, где они могут пребывать, набирать силу и давать приплод.
То, что мы знаем, нам до времени придется хранить здесь и здесь. – Сначала он прикоснулся к моим сердцу и лбу, а потом к своим. – Сейчас я придержу мои соображения при себе, а позже изложу их вам.
– Почему же не теперь? – спросил я. – Это может принести пользу; мы бы пришли к какому-нибудь заключению.
Он остановился, взглянул на меня и сказал:
– Друг мой Джон, зерно еще только растет, и, покуда не проросло, млеко матери-земли в нем и солнце не разукрасило его своей золотой краской, а хороший хозяин сорвет колос, потрет его в грубых руках, выбросит зеленую мякину и скажет:
«Взгляни! Это хорошее зерно, и, когда приспеет время, оно даст добрый урожай». Я признался, что не понял иносказания.
Вместо ответа он приблизился, взял меня за ухо, шутя подергал, точь-в-точь как когда-то на занятиях, и сказал:
– Хороший хозяин так говорит, когда знает, но не раньше.
Однако вы не увидите, как хороший хозяин выкапывает посеянное, чтобы посмотреть, прорастает ли оно; это занятие для детей, которые играют в крестьян, а не для настоящих крестьян.
Теперь понятно, дорогой Джон?
Я посеял зерно, и природа принялась его взращивать; есть надежда, что оно вырастет; а я подожду, пока колос начнет наливаться.
Он прервался, воочию убедившись, что я понял.
Потом продолжил, причем очень торжественно:
– Вы всегда были старательным учеником, и ваш книжный шкаф был полон.
Вы были только учеником, а теперь вы – мэтр, но, надеюсь, вы не изменили доброй привычке.
Помните, друг, знания надежнее памяти, и нам не следует полагаться на то, что слабее.
Даже если у вас не было соответствующей практики, поверьте мне, случай с Люси, может быть, – обратите внимание, я говорю, может быть, – явится одним из наиболее интересных в мировой медицине.
Записывайте дальнейший ход болезни самым тщательным образом.
Незначительных деталей здесь нет.
Советую фиксировать даже сомнения и догадки.
Потом, возможно, вам будет интересно посмотреть, правильно ли вы угадали.
Мы учимся не на успехах, а на неудачах!
Когда я описывал симптомы болезни Люси – те же, что и прежде, но нам куда более заметные, – он помрачнел, но ничего не сказал.
С собой у него была сумка со множеством инструментов и снадобий, «ужасными пожитками нашего благодетельного ремесла», как он назвал на одном занятии снаряжение мастера врачебного дела.
Когда мы пришли, миссис Вестенра вышла тотчас же к нам навстречу.
Она была встревожена, но не до такой степени, как я ожидал.
Природа, будучи в благодетельном настроении, заставила смерть таить в себе самой противоядие против собственных ужасов.
Теперь, когда любое потрясение могло оказаться роковым, так получилось, что по той или иной причине все, не касавшееся ее лично, – даже ужасная перемена в дочери, к которой она была столь привязана, – казалось, не доходило до нее.
Словно бы Госпожа Природа обернула отчужденное тело в бесчувственную ткань, предохраняющую от повреждений, которые иначе появились бы при непосредственном соприкосновении.
Если эта забота о себе предустановлена, нам не следует опрометчиво обвинять кого-либо в пороке эгоизма, потому что в данном случае причины могут быть куда глубже, чем мы себе представляем.
Использовав свои познания об этой ступени душевной патологии, я заключил, что миссис Вестенра не будет сидеть с Люси или думать о ее болезни сверх необходимого.
Она смирилась, причем смирилась с такой готовностью, что как тут было не распознать длань Природы, сражавшейся за жизнь.
Нас с Ван Хелсингом провели в комнату Люси.
Если вчера ее вид потряс меня, то сегодня привел в ужас.
Она была бледна как призрак; краска сошла даже с губ и десен, щеки ввалились, а скулы сильно выдавались; мучительно было смотреть и слушать, с каким трудом она дышит.
Лицо Ван Хелсинга окаменело, а брови сошлись на переносице.
Люси лежала без движения и, по-видимому, была не в силах говорить, так что некоторое время мы все молчали.
Затем мы осторожно вышли из комнаты.
Как только дверь за нами закрылась, Ван Хелсинг быстро прошел по коридору к следующей двери, которая оказалась открытой. Мы вошли туда.
Он торопливо закрыл дверь и воскликнул:
– Боже мой, это ужасно!
Нельзя терять ни минуты.
Она умрет! У нее так мало крови, что нужно немедленно сделать переливание.
Кто из нас подойдет, вы или я?
– Я моложе и здоровее, профессор.
Мне нужно это сделать.
– В таком случае сейчас же приготовьтесь; я принесу свою сумку и приму надлежащие меры.