Затем Ван Хелсинг приступил к операции и сделал ее с невероятной быстротой.
Во время трансфузии казалось, будто жизнь снова возвращается к бедной Люси, лицо же Артура становилось все бледнее, хотя оно и сияло от невыразимой радости.
Позднее я стал волноваться, потому что потеря крови сказывалась на Артуре, хотя он и был сильным мужчиной.
Но какой ужасный надлом, должно быть, произошел в здоровье Люси, ибо то, что вконец ослабило Артура, принесло ей лишь незначительное облегчение.
Лицо профессора было серьезно, он чрезвычайно внимательно и зорко следил за Люси и Артуром.
Я слышал удары своего собственного сердца.
Чуть позже профессор тихо проговорил:
– Заканчивайте!
Достаточно!
Помогите ему, а я займусь ею.
Когда все кончилось, я увидел, насколько ослабел Артур.
Я перевязал рану и взял его под руку, чтобы увести. Тут Ван Хелсинг, не поворачиваясь к нам, сказал (у этого человека глаза, кажется, есть и на затылке):
– Храбрый юноша! По-моему, он заслужил еще поцелуй, который он сейчас же и получит.
Покончив с операцией, он поправил под головой пациентки подушки.
При этом он чуть сдвинул черную бархотку, которую Люси постоянно носила на шее, закалывая ее бриллиантовой застежкой – подарком жениха, – и показал мне на маленькие красные знаки на ее шее.
Артур ничего не заметил, но я услышал тяжелый вздох Ван Хелсинга, который обычно выдавал его переживания.
В первый момент он не проронил ни слова, потом, обернувшись, сказал:
– Теперь уведите нашего храброго юношу, дайте ему портвейну, и пусть он немного отдохнет.
А потом пусть он отправляется домой и хорошенько поест и поспит, чтобы восстановить силы после жертвы, которую он принес своей невесте.
Ему не следует больше тут оставаться… Стойте, еще одну минуту!
Вы, сэр, быть может, беспокоитесь о результатах, так знайте, операция была успешной.
На этот раз вы спасли ей жизнь и можете идти домой и немного отдохнуть с сознанием того, что все, что в наших силах, сделано.
Я расскажу ей все, когда она поправится; она вас еще больше полюбит за то, что вы для нее сделали.
Прощайте!
Когда Артур ушел, я вернулся в комнату.
Люси тихо спала, но дыхание ее стало глубже: видно было движение покрывала, когда ее грудь вздымалась.
Ван Хелсинг сидел возле кровати и не сводил с нее глаз.
Бархотка снова прикрыла красный знак.
Я шепотом спросил профессора:
– Что вы будете делать с этой меткой?
– А что бы сделали вы?
– Я ее еще не осмотрел, – ответил я и сдвинул бархотку в сторону.
Как раз над яремной веной находились две маленькие дырочки, вид которых вызывал тревогу.
Болезненного процесса, очевидно, в них не шло, но края их были бледными и тонкими, словно их перетерли.
Сначала мне пришло в голову, что ранки и являются причиной большой потери крови; но я тотчас же отбросил эту мысль как абсолютно невозможную.
Судя по бледности Люси до операции, она, наверное, потеряла столько крови, что вся постель должна быть ею пропитана.
– Ну? – спросил Ван Хелсинг.
– Нет, – ответил я. – Я ничего не могу сделать.
Профессор встал.
– Мне необходимо сегодня же вернуться в Амстердам, – сказал он. – Там мои книги и вещи, которые мне необходимы.
Вам придется провести здесь всю ночь, не спуская с нее глаз.
– Сиделка не нужна? – спросил я.
– Мы с вами самые лучшие сиделки.
Наблюдайте всю ночь. Следите за тем, чтобы она хорошо питалась и чтобы ничто ее не тревожило.
Вам придется просидеть целую ночь.
Выспимся мы с вами после.
Я вернусь, как только успею, и тогда можно будет начать.
– Начать? – сказал я. – Что вы этим хотите сказать?
– Увидите, – ответил он, поспешно уходя.
Несколько секунд спустя он вернулся, просунул голову в дверь и, грозя мне пальцем, сказал: