Люси составила мне компанию, и, очарованный ее воодушевляющим присутствием, я прекрасно отужинал и выпил две рюмки более чем превосходного портвейна.
Затем Люси повела меня в комнату, которая была рядом с ее комнатой; там топился камин.
– Теперь, – сказала она, – вы останетесь здесь.
Эту дверь я оставляю открытой.
Вы ляжете тут на кушетке, так как я все равно знаю, что во время дежурства ничто не заставит вас, врачей, лечь в постель, раз рядом находится ваш пациент.
Если мне что-нибудь понадобится, я вас позову и вы тотчас же сможете прийти ко мне.
Мне оставалось только подчиниться, тем более что я устал как собака и не смог бы сидеть дольше, даже при всем желании.
Она еще раз повторила, что позовет меня, если ей что-либо понадобится; я лег на кушетку и забыл обо всем на свете.
Дневник Люси Вестенра
9 сентября. Сегодня вечером я чувствую себя совершенно счастливой.
Все это время я была очень слаба, сегодня же я в состоянии двигаться, разговаривать и думать; у меня на душе точно солнышко выглянуло после пасмурных дней.
Мне кажется, что Артур где-то очень, очень близко от меня – я чувствую его присутствие.
Болезнь и слабость эгоистичны и обращают все наши помыслы и симпатии на самих себя, а здоровье и силы пришпоривают любовь, и в мыслях, и в чувствах ты тогда можешь бродить где заблагорассудится.
Я знаю, где мои мысли.
Если бы только Артур знал!
Мой милый, милый! О, благодатный покой прошлой ночи!
Как хорошо мне спалось, когда этот славный д-р Сьюард дежурил возле меня; сегодня мне тоже не страшно будет спать, раз он так близко; ведь я каждую минуту могу позвать его.
Бесконечное спасибо всем за доброту ко мне.
Благодарю тебя, Создатель мой!
Спокойной ночи, Артур!
Дневник д-ра Сьюарда
10 сентября. Едва я почувствовал, как профессор прикоснулся к моей голове, я моментально проснулся и вскочил.
Мы к этому привыкли в больнице.
– Ну, что с нашей пациенткой?
– Ей было хорошо, когда я ее оставил или, вернее, когда она меня оставила, – ответил я.
– Пойдем, посмотрим, – сказал он, и мы вместе вошли в ее комнату.
Штора была опущена; я пошел поднять ее, между тем как Ван Хелсинг тихо, по-кошачьи приблизился к кровати.
Когда я поднял штору и солнечный свет залил комнату, послышался глубокий вздох профессора. Я знал уже значение этого вздоха, и ужас охватил меня.
Когда я подошел, он подался назад, и восклицание
«Gott in Himmel»[92] вырвалось из перекошенного страданием рта.
Он показал на постель; его суровое лицо исказилось и побледнело.
Я чувствовал, как задрожали колени.
Бедная Люси лежала в постели, по-видимому, в глубоком обмороке, еще более бледная и безжизненная, чем раньше.
Даже губы ее побелели, десны как бы сошли с зубов, как иногда случается после долгой болезни.
Ван Хелсинг хотел уже в гневе топнуть ногой, но интуиция, основанная на жизненном опыте, и долгие годы привычки удержали его.
– Скорее, – сказал Ван Хелсинг, – принесите бренди.
Я помчался в столовую и вернулся с графином.
Мы смочили бренди ее губы и натерли ей ладони, запястья и область сердца.
Он прослушал ее и после нескольких тревожных минут сказал:
– Еще не поздно.
Сердце бьется, хотя и слабо.
Весь наш прежний труд пропал; придется начать сызнова.
Юноши Артура здесь, к сожалению, нет; на этот раз мне придется обратиться к вам, дружище Джон.
Сказав это, он начал рыться в своем чемодане и вынул оттуда инструменты для трансфузии. Я снял сюртук и засучил рукав рубашки.
Не было никакой возможности прибегнуть к снотворному, да, в сущности, и незачем было прибегать к нему; поэтому мы принялись за операцию, не теряя ни минуты.
Через некоторое время – кстати, продолжительное, потому что переливать кровь, даже когда ее отдают добровольно, – занятие отвратительное, – Ван Хелсинг поднял палец, чтобы предостеречь меня.
– Тихо, не шевелитесь, – прошептал он, – я боюсь, что благодаря притоку сил и жизни она с минуты на минуту может прийти в себя, и тогда нам грозит опасность, ужасная опасность.
Впрочем, я приму меры предосторожности.
Я сделаю ей подкожное впрыскивание морфия.
И он принялся ловко и быстро выполнять задуманное.