Морфий хорошо подействовал на Люси; благодаря ему обморок медленно перешел в наркотический сон.
Чувство гордости охватило меня, когда я увидел, как нежная краска возвращается к ее бледным щекам и губам.
Ни один мужчина не знает, пока не испытает на опыте, что это за ощущение, когда его кровь перелита в вены женщины, которую он любит.
Профессор внимательно следил за мной.
– Довольно! – сказал он.
– Уже? – удивился я. – У Арта вы взяли гораздо больше!
Он грустно улыбнулся в ответ и сказал:
– Он ее возлюбленный, ее fianc?![93] А вам придется немало жертвовать своей жизнью, как для нее, так и для других, а пока – довольно.
Когда операция закончилась, он занялся Люси, а я прижал к ранке тампон, чтобы кровь не текла.
Дожидаясь, пока он освободится, чтобы помочь мне, я прилег на кушетку, так как чувствовал слабость и даже дурноту.
Вскоре он сделал мне перевязку и отправил меня вниз выпить бокал вина.
Когда я выходил из комнаты, он нагнал меня и прошептал:
– Помните, никому об этом ни слова.
Даже если Артур неожиданно придет сюда, как тогда, ни слова и ему.
Это может его напугать и вместе с тем возбудить в нем ревность.
Ни того ни другого быть не должно.
Пока – все.
Когда я вернулся, он взглянул на меня внимательно и сказал:
– Вы не в самом плохом состоянии.
Идите в комнату, ложитесь на софу и отдохните немного; потом позавтракайте и приходите сюда ко мне.
Я подчинился его приказам, потому что знал, насколько они правильны и мудры.
Я сыграл свою роль, и теперь моим долгом было восстановить силы.
Я чувствовал, что очень ослабел, и даже не испытывал удовлетворения от сделанного.
Продолжая недоумевать, как Люси смогла так быстро поправиться и как ей удалось потерять столько крови без каких-либо следов, я заснул на софе.
Должно быть, я продолжал недоумевать во сне, так как, засыпая и просыпаясь, мысленно все возвращался к небольшим точкам у нее на шее и к их рваным бескровным краям.
Днем Люси великолепно спала, а когда проснулась, выглядела хорошо, она казалась окрепшей, хотя все-таки не такой бодрой, как накануне.
Но вид ее удовлетворил Ван Хелсинга, и он пошел прогуляться, строго наказав мне не спускать с нее глаз.
Я слышал, что он в передней спрашивал, как ближе всего пройти к телеграфу.
Люси мило болтала со мной и, казалось, понятия не имела о том, что с ней произошло.
Я старался ее занимать и забавлять.
Когда миссис Вестенра пришла ее навестить, то, по-видимому, не заметила в дочери никакой перемены и сказала мне с благодарностью:
– Мы так страшно обязаны вам, д-р Сьюард, за все, что вы для нас сделали, но очень прошу вас не переутомляться.
Вы сами осунулись и бледны.
Вам нужна жена, которая бы поухаживала за вами; это вам необходимо.
При этих словах Люси покраснела, хотя всего только на одну секунду, так как ее бедные истощенные вены не могли долго выдержать столь неожиданного и непривычного прилива крови к голове.
Реакция наступила мгновенно: Люси невероятно побледнела, обратив ко мне умоляющий взгляд.
Я улыбнулся и кивнул, приложив палец к губам; со вздохом она снова утонула в своих подушках.
Ван Хелсинг вернулся часа через два и сказал мне:
– Теперь – скорей домой, поешьте, выпейте вина и подкрепите силы сном.
Я тут останусь на ночь и сам посижу с маленькой мисс.
Мы с вами должны следить за болезнью – другим не к чему об этом знать.
У меня на это есть свои причины.
Не спрашивайте о них; думайте что хотите.
Можете даже вообразить самое невозможное.
Спокойной ночи!
В передней две служанки подошли ко мне и спросили, не нужно ли кому-нибудь из них посидеть около мисс Люси.
Они умоляли меня позволить им это. Когда же я им сказал, что д-р Ван Хелсинг желает, чтобы только он и я сидели у кровати больной, они начали просить меня поговорить с иностранцем.
Я был тронут их любезностью.
Моя ли слабость, забота ли о Люси вызвали в них такую преданность, – не знаю, но время от времени мне приходилось выслушивать их просьбы.
Я вернулся в лечебницу к позднему обеду; совершил обход – все благополучно; перед сном все это записал.