Безумно хочется спать.
11 сентября. Сегодня вечером я снова был в Гилингаме.
Ван Хелсинга я застал в хорошем расположении духа. Люси гораздо лучше.
Вскоре после моего приезда принесли какую-то большую посылку из-за границы, адресованную профессору.
Он раскрыл ее с нетерпением – напускным, разумеется, – и показал нам огромную связку белых цветов.
– Это вам, мисс Люси, – сказал он.
– Ах, доктор, как вы любезны!
– Да, моя дорогая, вам, но не для забавы.
Это лекарство.
У Люси на лице отразилось неудовольствие.
– Нет, не беспокойтесь. Вам не придется пить отвар из них или что-нибудь в том же роде, и потому вам незачем морщить свой очаровательный носик; а не то я расскажу своему другу Артуру, насколько он будет огорчен, когда ему придется увидеть ту красоту, которую он так любит, искаженной.
Ага, моя дорогая мисс! Вы больше не морщите носик.
Итак, цветы – целебное средство, но вы не понимаете какое.
Я положу их на ваше окно, я сделаю прелестный венок и надену его вам на шею, чтобы вы хорошо спали.
О да, они, как лотос[94], заставят вас позабыть все ваши горести.
Они пахнут, как воды Леты[95] и фонтаны юности; конкистадоры[96] искали их во Флориде и нашли, но, к сожалению, слишком поздно.
Пока он говорил, Люси разглядывала цветы и вдыхала их аромат.
Затем, отбросив их, наполовину улыбаясь, наполовину досадуя, сказала:
– Профессор, надеюсь, это милая шутка с вашей стороны.
Ведь это обыкновенный чеснок!
К моему удивлению, Ван Хелсинг встал и сказал ей совершенно серьезно, сжав свои железные челюсти и насупив густые брови:
– Прошу со мной не шутить.
Я никогда ни над кем не насмехаюсь.
Я ничего не делаю без причины и прошу вас не возражать.
Будьте осторожны, если не ради себя лично, то ради других.
Затем, увидев, что Люси испугалась, что было вполне понятно, он продолжал уже более ласково:
– О моя дорогая маленькая мисс, не бойтесь.
Я ведь желаю вам только добра; в этих простых цветах почти все ваше спасение.
Вот взгляните – я сам разложу их в вашей комнате.
Я сам сделаю вам венок, чтобы вы его носили.
Но только никому ни слова, дабы не возбуждать ненужного любопытства.
Итак, дитя мое, вы должны беспрекословно подчиняться, молчание – часть этого повиновения, а оно должно вернуть вас сильной и здоровой в объятия того, кто вас любит и ждет.
Теперь посидите немного смирно.
Идемте со мной, дружок Джон, и помогите мне посыпать комнату чесноком, присланным из Гарлема[97]. Мой друг Вандерпул разводит там в парниках эти цветы круглый год.
Мне пришлось вчера телеграфировать ему – здесь нечего было и мечтать достать их.
Мы пошли в комнату и взяли с собой цветы.
Поступки профессора были, конечно, чрезвычайно странными; я этого не нашел бы ни в какой медицинской книге.
Сначала он закрыл все окна и запер; затем, взяв полную горсть цветов, он натер ими все щели, чтобы малейшее дуновение ветра было пропитано их запахом.
После этого взял целую связку этих цветов и натер ею косяк двери и притолоку.
То же самое сделал он и с камином.
Мне все это казалось неестественным, и я обратился к нему:
– Я привык верить, профессор, что вы ничего не делаете без причины, и все же хорошо, что здесь нет скептика, а то он сказал бы, что вы колдуете против нечистой силы.
– Очень может быть, что так оно и есть, – спокойно ответил он и принялся за венок, который Люси должна носить на шее.
Мы подождали, пока Люси приготовится ко сну; когда же она была готова, профессор надел ей на шею венок.
Последние слова, сказанные им, были:
– Смотрите не разорвите его и не открывайте ни окна, ни двери, даже если в комнате будет душно.
– Обещаю вам это, – сказала Люси, – и бесконечно благодарю вас обоих за вашу ласку.
Чем я заслужила дружбу таких людей? Затем мы уехали в моей карете, которая меня ожидала.
Ван Хелсинг сказал:
– Сегодня я могу спать спокойно, я в этом очень нуждаюсь: две ночи в дороге, в промежутке днем – много книг, а на следующий – много тревог. Ночью снова пришлось дежурить, не смыкая глаз.