Завтра рано утром зайдите за мной, и мы вместе отправимся к нашей милой мисс, которая, надеюсь, окрепнет благодаря тому «колдовству», которое я использовал.
О-хо-хо!
Он так безгранично верил, что мною овладел непреодолимый страх, ибо я вспомнил, как я сам был исполнен веры в благоприятный исход и сколь печальными оказались результаты.
Моя слабость не позволила мне сознаться в этом моему другу, но из-за этого я в глубине души еще сильнее страдал, как страдаешь, не позволяя себе выплакаться.
Глава XI
Дневник Люси Вестенра
12 сентября. Как добры они ко мне!
Я почти влюблена в д-ра Ван Хелсинга.
Удивляюсь, почему он так беспокоился из-за этих цветов.
Он определенно напугал меня – так горячился.
Впрочем, он, должно быть, прав: от цветов мне стало как-то лучше.
Как бы там ни было, меня теперь уже не страшит одиночество, и я могу без страха пойти спать.
Я не стану обращать внимания на хлопанье крыльев за окном.
А какой ужасной борьбы мне стоил сон в последнее время!
Как счастливы те, жизнь которых проходит без страха, без ужасов, для которых сон является благословением ночи и ничего не доставляет им, кроме сладких сновидений!
Вот я лежу в ожидании сна, лежу, как Офелия в пьесе, с венком на голове и вся в цветах[98].
Раньше я не любила запах чеснока, но сегодня этот запах мне приятен!
Что-то мирное в его запахе; я чувствую, что меня уже клонит ко сну.
Спокойной ночи всем!
Дневник д-ра Сьюарда
13 сентября. Посетил Беркли и застал Ван Хелсинга, который уже поднялся – как всегда, вовремя.
Экипаж, заказанный в гостинице, тоже ожидал у дверей.
Профессор забрал с собой свой чемодан, с которым теперь не расстается.
Пусть все будет точно зафиксировано.
Мы приехали в Гилингам в восемь часов.
Было чудесное утро; яркое солнце и вся свежесть осени, казалось, венчали годовой труд Природы.
Листья окрасились в разнообразные цвета, но еще не начали опадать.
Войдя, мы встретили на пороге комнаты миссис Вестенра, она всегда поднималась рано.
Она сердечно приветствовала нас и сказала:
– Вы будете очень рады, так как Люси лучше.
Милое дитя все еще спит!
Я заглянула к ней в комнату и видела ее, но не вошла, боясь ее потревожить.
Профессор улыбнулся и взглянул с торжеством.
Он потер руки и сказал:
– Ага!
Мне кажется, что я поставил верный диагноз.
Мое лекарство действует, – на что она ответила:
– Вы не должны все приписывать себе, доктор.
Своим утренним покоем Люси отчасти обязана и мне.
– Что вы этим хотите сказать, сударыня? – спросил профессор.
– Я беспокоилась о милом ребенке и вошла к ней в комнату.
Она крепко спала – так крепко, что даже мой приход не разбудил ее.
Но в комнате было ужасно душно.
Там повсюду лежало так много этих ужасных, сильно пахнущих цветов, даже вокруг шеи у нее был обмотан целый пучок; и я решила, что этот тяжелый запах слишком вреден для милого ребенка при его слабости, так что я убрала цветы и приоткрыла окно, чтобы проветрить комнату.
Вы будете очень довольны, я убеждена.
Она ушла в будуар, где обыкновенно завтракала.
Я следил за лицом профессора и увидел, что оно стало пепельно-серого цвета.
Он старался владеть собой в присутствии бедной леди, так как знал о ее болезни и сколь ужасно было бы потрясение, – он даже улыбался, когда распахнул перед ней дверь в комнату, но, едва она вышла, он резко втолкнул меня в столовую и запер за нами дверь.
Тут я впервые увидел Ван Хелсинга в отчаянии.
В немом ужасе он поднял руки над головой и всплеснул ладонями самым безнадежным образом. Наконец он сел в кресло и, закрыв лицо руками, громко зарыдал без слез, и казалось, мучительные рыдания вырывались из самого его сердца.