Видя, что больной не склонен к дальнейшим действиям, я принялся перевязывать руку, причем все время зорко наблюдал за распростертой фигурой.
Когда прибежали служители, им стало дурно.
Пациент лежал на животе и вылизывал, как собака, кровь, натекшую из моей руки.
Его легко усмирили, и он, к моему удивлению, совершенно спокойно пошел со служителями, повторяя при этом без конца:
«Кровь – это жизнь, кровь – это жизнь…»
Я слишком много крови потерял за последнее время, да и болезнь Люси с ее ужасными перепадами сильно отразилась на мне.
Я чересчур взволнован и устал, и мне нужен покой, покой, покой.
К счастью, Ван Хелсинг не звал меня сегодня, так что я могу отдохнуть; мне трудно было бы обойтись без этого.
Телеграмма Ван Хелсинга, Антверпен, Сьюарду, Карфакс (Из-за того, что Карфакс, Сассекс, указано не было, вручена на двадцать два часа позже)
«17 сентября. Ночуйте в Гилингаме.
Если не можете все время сторожить, часто навещайте, следите, чтобы цветы были на месте. Будьте внимательны.
Появлюсь у вас, как только приеду».
Дневник д-ра Сьюарда
18 сентября. Выехал в Лондон.
Полученная от Ван Хелсинга телеграмма приводит меня в отчаяние.
Целая ночь потеряна, а я по горькому опыту знаю, что за ночь может случиться.
Конечно, возможно, все сошло хорошо, но одному Богу известно, что могло произойти.
Должно быть, какой-то ужасный рок властвует над нами, ибо все вооружились против нас и чинят препятствия, несмотря на любые наши старания.
Возьму с собой этот валик, тогда смогу закончить запись на фонографе Люси.
Записка, оставленная Люси Вестенра
17 сентября, ночь. Я пишу это и кладу на заметное место, чтобы никто обо мне не беспокоился.
Вот точная запись того, что в эту ночь случилось.
Я чувствую, что умираю от слабости, у меня едва хватает сил, чтобы написать, но это надо сделать, даже если бы я при том умерла.
Я легла спать, как обычно, предварительно позаботившись о том, чтобы цветы лежали там, куда д-р Ван Хелсинг велел их положить, – и вскоре уснула.
Меня разбудило то хлопанье крыльев об окно, которое началось после того, как я ходила во сне на утесы в Уитби, когда Мина спасла меня, и которое теперь мне столь хорошо знакомо.
Я не испугалась, но мне очень хотелось, чтобы д-р Сьюард был в соседней комнате.
Д-р Ван Хелсинг говорил, что он будет, – тогда я смогла бы позвать его.
Я старалась заснуть, но не могла.
Тут мной снова овладел прежний страх перед сном, и я решила бодрствовать.
Строптивая сонливость нападала на меня именно тогда, когда я боялась заснуть, так что, испугавшись одиночества, я открыла дверь и крикнула:
– Есть здесь кто-нибудь?
Ответа не было.
Я боялась разбудить мать, поэтому снова закрыла дверь.
Затем я услышала в кустах какой-то вой, точно собачий, но только более резкий и глухой.
Я подошла к окну и взглянула, но ничего не увидела, кроме большой летучей мыши, которая, должно быть, билась своими крыльями об окно.
Тогда я снова легла в постель, но решила не спать.
Вскоре дверь открылась, ко мне заглянула мать; видя по моим движениям, что я не сплю, она вошла, подсела ко мне и нежно сказала:
– Я очень беспокоюсь о тебе, дорогая, и пришла узнать, как твое здоровье.
Я боялась, что она простудится, сидя так, и сказала ей, чтобы она легла со мной спать, и она легла ко мне в постель; она не сняла халат, потому что решила недолго пробыть у меня и пойти спать к себе.
Когда мы лежали обнявшись, снова раздался шум крыльев, ударяющихся в окно.
Она вздрогнула от испуга и воскликнула:
– Что это такое?
Я старалась ее успокоить; наконец мне это удалось, и она тихо лежала; но я слышала, как страшно бьется ее бедное сердечко.
Чуть позже снова послышался глухой вой в кустах, и вскоре вслед за этим в окно что-то ударило и множество осколков стекла посыпалось на пол.
Шторы распахнулись от ворвавшегося ветра, и в оконном проеме показалась голова худого крупного волка.
Мать закричала от страха и приподнялась на кровати, цепляясь за все, что попадется под руку.
И ненароком она схватилась и за венок из цветов, который д-р Ван Хелсинг велел мне носить на шее, и сорвала его с меня.
В течение нескольких секунд она сидела и, дрожа от страха, указывала на волка, в горле у нее странно и страшно забулькало, затем она упала навзничь, как пораженная молнией, и, падая, так ударила меня по голове, что голова у меня на мгновение закружилась.
Комната и все остальное завертелось перед моими глазами.
Я уставилась в окно, волк вдруг исчез, и мне показалось, что целые мириады мошек вместе с ветром ворвались в комнату через разбитое окно и кружились и вертелись, как песчаный столб, который, по описанию путешественников, образуется в пустыне при самуме. Я пробовала пошевелить рукой, но находилась под влиянием какого-то колдовства, а кроме того, тело моей несчастной, дорогой матери, которое, казалось, уже холодело, так как ее сердце перестало биться, – давило меня своею тяжестью, и я на некоторое время потеряла сознание.