Было очень страшно; наконец я снова пришла в себя.
Где-то поблизости раздался звон колокольчика на проезжей дороге; все собаки по соседству завыли; и в кустах, как будто совсем близко, запел соловей.
Я чувствовала себя совершенно ошеломленной и разбитой от переживаний, страха и слабости, но голос соловья казался мне голосом моей покойной матери, вернувшейся, чтобы утешить меня.
Звуки, должно быть, разбудили и прислугу, так как я слышала шлепанье их босых ног у двери.
Я позвала, они вошли и, когда увидели, что случилось и кто лежит на моей постели, громко закричали.
Ветер ворвался сквозь разбитое окно, и дверь распахнулась.
Они сняли с меня тело моей дорогой матери и положили его, накрыв простыней, на постель, как только я сошла с нее.
Все они были до такой степени перепуганы и расстроены, что я велела им пойти в столовую и выпить по бокалу вина.
Дверь на мгновение распахнулась и затем снова закрылась.
Девушки вскрикнули, и мне показалось, что кто-то вошел в столовую; а я положила все цветы, какие только у меня были, на грудь моей дорогой матери.
Тут я вспомнила, что говорил мне д-р Ван Хелсинг, но мне не хотелось их больше трогать, да и, кроме того, я решила, что одна из служанок посидит теперь со мной.
Я была очень удивлена, почему девушки так долго не возвращаются.
Я позвала, но они не ответили, и я пошла в столовую посмотреть, что с ними.
Сердце у меня оборвалось, когда я увидела, что случилось.
Все четыре девушки беспомощно лежали на полу и тяжело дышали.
Наполовину пустой графин с хересом стоял на столе, но какой-то странный, дикий запах исходил оттуда.
Мне это показалось подозрительным, и я проверила графин – пахнет опием; взглянув на буфет, я увидела, что бутылка, из которой врач давал лекарство моей матери, была пуста.
Что мне делать? Что мне делать?
Я не могу ее оставить, а я одна, потому что прислуга спит, кем-то одурманенная.
Одна со смертью!
Я боюсь войти туда, так как слышу сквозь разбитое окно глухой волчий вой…
Воздух полон кружащимися и вертящимися мошками, и светильники горят синим тусклым светом.
Что мне делать?
Да хранит меня Бог от всякого несчастья в эту ночь!
Я спрячу эту бумагу у себя на груди, где ее найдут, если меня придется переносить.
Моя мать умерла!
Пора и мне!
Прощай, дорогой Артур, если я не переживу этой ночи!
Да хранит тебя Бог, дорогой, да поможет Он мне!
Глава XII
Дневник д-ра Сьюарда
18 сентября. Получив телеграмму, я немедленно отправился в Гилингам и прибыл туда рано утром.
Оставив свой экипаж у ворот, я пошел по дорожке.
Я осторожно постучался и позвонил как можно тише, так как боялся потревожить Люси или ее мать и надеялся, что разбужу только прислугу.
Но никто не вышел, и я вновь постучался и позвонил – снова никакого ответа.
Я проклинал лень прислуги, в столь поздний час еще валявшейся в постели, так как было уже десять часов, и нетерпеливо стучался и звонил еще несколько раз, однако ответа все не было.
До сих пор я винил прислугу, а теперь мною начал овладевать ужасный страх.
Я не знал, чем вызвано это странное молчание: отчаянием ли перед неумолимостью рока, замкнувшего нас в кольцо, или тем, что передо мной дом смерти, куда я пришел слишком поздно.
Я знал, что минута и даже секунда опоздания равняется часам страдания для Люси, если с нею вновь повторится один из ее ужасных припадков; и я обошел вокруг дома в надежде найти какой-нибудь вход.
Я нигде не нашел даже намека на вход.
Все окна и двери были закрыты, и, расстроенный, я снова вернулся к дверям.
Тут я вдруг услышал топот быстро мчавшейся лошади.
Топот стих у ворот, и через несколько секунд я увидел бегущего по дорожке д-ра Ван Хелсинга.
Увидев меня, он воскликнул:
– Так это вы! И вы только что приехали?
Как она?
Мы опоздали?
Вы получили мою телеграмму?
Я ответил ему так быстро и связно, как только мог, что получил его телеграмму рано утром и что не потерял ни секунды, чтобы сюда прийти, но что мне никак не удается дозвониться.
Он помедлил и, сняв шляпу, торжественно произнес: