– Ну, тогда я боюсь, мы опоздали.
Да свершится Божья воля! – С обычной для него энергией он произнес: – Пойдемте.
И если нигде не отыщем входа, нам придется проделать его своими руками.
Время теперь дороже всего.
Мы подошли к задней стороне дома, куда выходило кухонное окно.
Профессор вынул из чемодана хирургическую пилу и передал ее мне, показав на железную решетку окна.
Я принялся за дело, и вскоре три прута были распилены.
Затем с помощью длинного тонкого ножа мы вытащили решетку и открыли окно.
Я помог профессору влезть, а затем сам последовал за ним.
В кухне и людской никого не оказалось.
Мы осмотрели все комнаты, и когда наконец пришли в столовую, скудно освещенную лучами солнца, проникавшими сквозь ставни, то нашли четырех служанок лежащими на полу.
Ясно было, что они живы, так как их тяжелое дыхание и едкий запах опия в комнате объясняли все.
Мы с Ван Хелсингом обменялись взглядами, и он, направляясь дальше, сказал:
– Мы можем к ним вернуться позже.
Затем мы вошли в комнату Люси, на секунду мы остановились у двери, прислушиваясь, но ничего не услышали.
Дрожа и побледнев, мы тихо открыли дверь и вошли.
Смогу ли я описать открывшуюся картину!
На постели лежали две женщины, Люси и ее мать.
Мать лежала дальше от нас, прикрытая белой простыней, край которой отогнул ворвавшийся через разбитое окно ветер, и открылось бледное лицо, искаженное отпечатком пережитого страха.
Рядом лежала Люси, тоже бледная, с лицом еще более искаженным.
Цветы с ее шеи теперь лежали на груди ее матери, а сама шея была открыта, и на ней виднелись две крошечные ранки, такие же, как прежде, но только края их были рваными и ужасно белыми.
Не говоря ни слова, профессор склонился над постелью, почти касаясь груди бедной Люси; затем быстро повернул голову в сторону, как будто прислушался к чему-то и, вскочив на ноги, крикнул мне:
– Еще не поздно!
Скорей! Скорей!
Принесите бренди!
Я помчался вниз и вернулся с бутылкой бренди, причем попробовал и понюхал его из предосторожности, боясь, что бутылка может оказаться отравленной, как тот графин хереса, который я нашел на столе.
Служанки все еще спали, но дыхание их стало тревожнее, так что, по моему мнению, действие снотворного заканчивалось.
Я не останавливался, чтобы убедиться в этом, а вернулся к Ван Хелсингу.
Он натер губы, десны, запястья и ладони Люси бренди, как и в прошлый раз, и сказал мне:
– Ничего больше здесь пока сделать нельзя!
Ступайте и приведите в чувство служанок.
Похлещите их по лицу мокрым полотенцем, и похлещите как следует.
Пусть они разведут огонь и приготовят горячую ванну.
Бедняжка почти так же холодна, как и ее мать.
Ее нужно согреть, прежде чем приниматься за что-то другое.
Я тотчас же спустился, и мне нетрудно было разбудить трех из них.
Четвертая была еще очень молода, и снотворное подействовало на нее сильнее, чем на остальных, так что я положил ее на диван и дал ей выспаться.
Другие, когда сознание к ним вернулось, стали плакать и биться в истерике.
Но я строго остановил их и сказал, что достаточно одной погибшей жизни, если же они станут медлить, то погубят и Люси.
Рыдая и плача, они как были, полуодетые, принялись за работу, развели огонь и вскипятили воду.
К счастью, огонь в очаге и под котлом еще теплился, и в горячей воде недостатка не было.
Мы приготовили ванну, вынесли Люси на руках и посадили ее туда.
В то время как мы растирали ее, раздался стук в парадную дверь.
Одна из служанок накинула на себя какую-то одежду и выбежала открыть.
Затем вернулась и шепотом сказала нам, что какой-то господин пришел с поручением от м-ра Холмвуда.
Я велел ей сказать, чтобы он подождал, так как сейчас мы очень заняты.
Она ушла с поручением, и, погруженный в свою работу, я совершенно о нем забыл.
Впервые я видел, чтобы профессор работал столь серьезно.
Я знал не хуже его, что идет решительный бой со смертью, и в паузе сказал ему об этом.
Он ответил мне так, что я ничего не понял, но с самым строгим выражением лица, какое только могло быть: