– Если бы вы были правы, я бы остановился там, где мы теперь, и позволил бы ей отойти с миром, потому что не вижу света жизни на ее горизонте. – Он принялся за работу с новой, безумной энергией, если это только возможно.
Наконец мы заметили, что тепло начинает оказывать на Люси некоторое действие.
При помощи стетоскопа удары ее сердца слышались уже яснее, а дыхание ощущалось чуть лучше.
Лицо Ван Хелсинга почти сияло, и, когда мы вынули ее из ванной и завернули в теплую сухую простыню, он сказал мне:
– Начало игры за нами!
Шах королю!
Мы понесли Люси в другую комнату, которую за это время приготовили, и положили ее на кровать, затем влили ей несколько капель бренди в рот.
Я заметил, что Ван Хелсинг повязал ей вокруг шеи мягкий шелковый платок.
Она все еще находилась без сознания, и ей было очень плохо, чуть ли не хуже, чем когда-либо.
Ван Хелсинг позвал одну из служанок и велел ей остаться возле Люси и не сводить с нее глаз, пока мы не вернемся, затем вышел со мной из комнаты.
– Нужно обсудить дальнейшие действия! – сказал он, когда мы спускались по лестнице.
Из передней мы прошли в столовую, где и остановились, закрыв за собою дверь.
Ставни были распахнуты, но шторы уже опустили с тем уважением к смерти, которое столь свойственно британской женщине из низших сословий.
Поэтому в комнате царил полумрак.
Тем не менее для нас она была достаточно светла.
Обычно суровое лицо Ван Хелсинга выражало какое-то смущение.
Его, очевидно, что-то тревожило; после небольшой паузы он сказал:
– Что нам теперь делать?
Куда нам обратиться за помощью?
Необходимо сделать ей новое переливание крови, и как можно скорее, потому что жизнь бедняжки висит на волоске: она не выдержит больше и часу.
Вы для этой цели не годитесь. Я тоже.
Этим женщинам я боюсь довериться, даже если у них и хватит храбрости подвергнуться операции.
Как нам найти кого-нибудь, кто согласится ради нее открыть свои вены?
– Не могу ли я вам служить?
Голос раздался с кушетки в другом конце комнаты, и звуки эти принесли облегчение и радость моему сердцу, так как это был голос Квинси Морриса.
При первых звуках этого голоса Ван Хелсинг разозлился, но выражение его лица смягчилось и глаза его смотрели уже ласково, когда я воскликнул:
«Квинси Моррис!» – и бросился к нему с объятиями.
– Как вас сюда занесло? – крикнул я ему, когда наши руки встретились.
– Думаю, Арт – причина.
Он вручил мне телеграмму:
«Вот уже три дня, как от Сьюарда ничего нет. Страшно беспокоюсь.
Не могу уехать.
Отец все еще в том же положении.
Напишите, здорова ли Люси.
Не медлите. Холмвуд».
– Мне кажется, что я пришел как раз вовремя.
Вы ведь знаете, вам стоит только сказать слово, чтобы я сделал все.
Ван Хелсинг шагнул вперед, взял его за руку и, взглянув ему прямо в глаза, сказал:
– Кровь храброго человека – самая чудесная вещь на свете, когда женщина в беде.
Вы настоящий мужчина, в этом нет сомнений.
Прекрасно, пусть дьявол работает изо всех сил, но Бог шлет нам людей, когда они нужны.
И снова мы провели эту тяжелую операцию.
У меня не хватит сил описать ее подробно.
Люси, по-видимому, перенесла ужасное потрясение, и оно отразилось на ней сильнее, чем раньше, так как, несмотря на то что в ее вены было влито много крови, тело ее уже не поддавалось так хорошо лечению, как прежде.
Тяжело было слышать и смотреть на ее возвращение к жизни.
Но как бы там ни было, работа сердца и легких улучшалась; Ван Хелсинг сделал ей подкожную инъекцию, как и раньше, и снова с успехом.
Ее обморок перешел в глубокий сон.
Профессор остался сторожить, пока я спустился вниз с Квинси Моррисом и послал одну из служанок отпустить ожидавшего извозчика.
Я оставил Квинси отдохнуть, заставил его выпить бокал вина, а кухарке велел приготовить солидный завтрак.
Тут вдруг мне пришла в голову одна мысль, и я пошел в комнату, где лежала Люси.