Когда я тихо вошел, то застал там Ван Хелсинга с несколькими листочками бумаги в руках.
Он, очевидно, уже прочел их и теперь сидел, подпирая голову рукой, в глубокой задумчивости.
На лице его видно было выражение мрачного удовлетворения, словно он удачно разрешил какое-то сомнение.
Он передал мне листочки со словами:
– Это упало у Люси с груди, когда я нес ее в ванну.
Прочтя их, я взглянул на профессора и после некоторого молчания сказал ему:
– Ради бога, скажите, что же все это значит?
Была ли она и прежде безумной, или теперь сошла с ума, или то, что написано, правда и в этом кроется какая-то ужасная опасность?
Я был сбит с толку и не знал, что сказать; Ван Хелсинг протянул руку, взял обратно листочки и ответил:
– Не думайте теперь об этом.
Забудьте – пока!
Вы узнаете и поймете все в свое время; но это будет позже.
А теперь скажите, о чем вы собирались мне рассказать.
Это вернуло меня к реальности, и я снова пришел в себя.
– Я пришел сказать вам, что надо написать заключение о смерти миссис Вестенра.
Если мы не поступим должным образом и предусмотрительно, то будет расследование, и тогда эти листочки придется предъявить.
Надеюсь, в расследовании нет никакой надобности, потому что оно наверняка убьет бедную Люси. Опустим лишние подробности.
Я, вы и доктор, который лечил миссис Вестенра, знают о ее больном сердце, и мы можем составить соответствующее заключение.
Давайте сразу это сделаем, и я сам отнесу его зарегистрировать, а потом – к гробовщику.
– Хорошо, мой дорогой Джон!
Здорово придумано!
Воистину мисс Люси не имеет недостатка не только во врагах, но и в друзьях, которые ее любят.
Первый, второй, третий открыли ей свои вены, не считая еще одного старика.
Да, дружище Джон, я понимаю: я не слепец!
И за это люблю вас еще больше.
А теперь идите.
Я снова спустился и в передней встретил Квинси Морриса с телеграммой, которую он собирался послать Артуру. В ней он сообщал о смерти миссис Вестенра и о том, что Люси также была больна, но что ей теперь лучше и что Ван Хелсинг и я с нею.
Я объяснил, куда направляюсь, и он поторопил меня, а когда я уже уходил, спросил:
– Мы поговорим с вами, Джек, когда вы вернетесь?
Я кивнул ему в ответ головой и вышел.
Я не встретил никаких затруднений при занесении в реестр и велел местному гробовщику прийти вечером снять мерку для гроба и взять на себя устройство похорон.
Когда я вернулся, Квинси уже ждал меня.
Я сказал ему, что поговорю с ним, как только узнаю, что с Люси, и вошел к ней в комнату.
Она все еще спала, а профессор, по-видимому, так и не двигался с места.
Он приложил палец к губам, и я понял, что он в скором времени ждет ее пробуждения и не желает упреждать природу.
Я вернулся к Квинси, и мы пошли в столовую, в которой ставни не были закрыты и которая была приятней или, вернее, не столь неприятна, как другие комнаты.
Когда мы остались одни, он сказал:
– Я не люблю бывать там, где у меня нет на это права, но здесь случай исключительный.
Вы знаете, как я любил эту девушку; и, несмотря на то что это все уже в прошлом, я все же не могу не беспокоиться о ней.
Скажите, что с нею случилось?
Голландец – очень славный старик; это он, видно, сказал, когда вы вошли в комнату, что необходима новая трансфузия крови и что вы оба, и вы и он, истощены.
Я, конечно, понимаю, что это вами, медиками, говорилось при закрытых дверях и что простой смертный не вправе ждать отчета о ваших частных консультациях.
Но случай далеко не ординарный, и, как бы то ни было, я тоже сыграл свою роль.
Не так ли?
– Так, – подтвердил я, а он продолжал:
– Я догадываюсь, что вы оба с Ван Хелсингом уже проделали над собой то, что я сегодня сделал.
Не так ли?
– Да, так.
– И я догадываюсь, что Артур тоже приносил себя в жертву.
Когда я встретился с ним четыре дня тому назад, он очень плохо выглядел.