Я никогда не верил, что можно быстро ослабеть.
Одна из тех больших летучих мышей, которых там называют вампирами, напала на несчастную лошадь ночью, высосала у нее из горла и открытых ран столько крови, что она уже не в силах была больше оправиться, и мне пришлось пристрелить ее из сострадания.
Скажите мне совершенно откровенно, Джек: Артур был первым, не так ли?
Говоря, бедняга ужасно волновался.
Он мучительно переживал за женщину, которую любил, и его полное неведение об ужасной тайне, окружавшей ее, казалось, усиливало страдания.
Само его сердце кровоточило, и ему потребовалось все мужество – львиная доля по крайней мере, чтобы удержаться от срыва.
Я задумался, так как сознавал, что не следует выдавать того, что профессор держит в секрете, но Моррис знал уже слишком много и о многом догадывался, и потому не было причины ему не отвечать, – поэтому я и ответил ему той же самой фразой:
– Да, так.
– И как долго это продолжается?
– Дней десять.
– Десять дней! Значит, Джек Сьюард, в вены этого бедного создания, которое мы все так любим, за это время вкачали кровь четырех здоровых людей.
Помилуй, Господи, да все ее тело не вместило бы этого! – Подойдя ко мне вплотную, он горячо прошептал: – Куда же она девалась, эта кровь?
Я покачал головой.
– Куда? – повторил я. – В этом-то вся загадка.
Ван Хелсинг едва не сходит с ума, да и я тоже.
Я определенно ничего не соображаю, да и представить себе не могу.
Множество мелких случайностей спутали все наши распоряжения, касающиеся охраны Люси.
Но больше такого не случится.
Мы тут останемся, пока все это не кончится, – хорошо ли, дурно ли, как будет угодно Богу!
Квинси протянул мне руку.
– Рассчитывайте на меня, – сказал он. – Вы и голландец говорите только, что делать, а я сделаю.
Когда Люси поздно вечером проснулась, то, к моему удивлению, нашла те листки, которые Ван Хелсинг давал мне прочесть.
Осторожный профессор положил их обратно, чтобы, проснувшись, она не встревожилась.
Без сомнения, ее взгляд натолкнулся на нас с Ван Хелсингом, и в нем засветилась радость.
Затем она огляделась и, заметив, где находится, вздрогнула, громко вскрикнула и закрыла свое бледное лицо бледными, худыми руками.
Мы оба поняли значение всего этого: она вспомнила о смерти матери, – и мы приложили все старания, чтобы ее успокоить.
Без сомнения, от нашего сочувствия ей стало немного легче, но она очень пала духом и долгое время тихо и слабо плакала.
Мы сказали, что один из нас или оба останутся дежурить на всю ночь, и это, казалось, успокоило ее.
Когда стемнело, она вновь задрожала.
Но тут произошло нечто странное.
Во сне она выхватила листки и порвала их.
Ван Хелсинг встал и отобрал их у нее, а она все-таки продолжала рвать воображаемую бумагу; наконец она подняла руки и развела их, будто разбрасывая оставшиеся клочки.
Ван Хелсинг был поражен и нахмурился, что-то соображая, но ничего не сказал.
19 сентября. Прошлую ночь она спала очень неспокойно, все боялась заснуть, а когда проснулась, чувствовала себя намного слабее.
Профессор и я по очереди сторожили и ни на минуту не оставляли ее.
Квинси Моррис ничего не говорил о своих намерениях, но я знаю, что он всю ночь бродил вокруг дома и сторожил.
На следующий день при дневном свете мы увидели, насколько ослабела наша бедная Люси.
Она с трудом поворачивала голову, и то ничтожное количество пищи, которое она в состоянии была принять, нисколько не помогло ей.
Временами она засыпала, и оба мы, Ван Хелсинг и я, заметили, как отличалось ее состояние, когда она спала, по сравнению с ее состоянием после сна.
Во сне она выглядела более сильной, хотя была бледнее, и дышала ровнее; открытый рот обнажал бледные, бескровные десны, причем зубы казались как-то длиннее и острее, чем обычно; когда же она бодрствовала, мягкий взгляд ее глаз менял выражение лица, – она снова становилась похожей на себя, хотя очень изменилась от истощения, и казалось, что она вот-вот умрет.
Вечером она спросила об Артуре, и мы вызвали его телеграммой.
Квинси поехал на вокзал его встречать.
Артур приехал около шести часов вечера.
Когда он увидел ее, то его охватило чувство умиления, и никто из нас не мог произнести ни слова.
В течение дня припадки сонливости стали учащаться, так что возможности поговорить с ней почти не было.
Все-таки присутствие Артура подействовало на нее возбуждающе: она немного посмеялась и разговаривала с ним веселее, чем с нами до его приезда.
Он сам тоже чуть-чуть ободрился.
Теперь около часа ночи, он и Ван Хелсинг все еще сидят возле нее.
Через четверть часа я должен их сменить. Я сейчас записываю все это на фонографе Люси.
До шести часов они могут отдохнуть.