Я боюсь, что завтра – конец нашим заботам, так как потрясение было слишком сильным, – бедное дитя может не выдержать.
Да поможет нам всем Бог!
Письмо Мины Харкер Люси Вестенра (ею не распечатанное)
«17 сентября.
Моя дорогая Люси!
Кажется, целый век, как я ничего не слышала от тебя или, вернее, как я тебе ничего не писала.
Я знаю, что ты простишь мне мой грех, когда узнаешь все мои новости.
Мой муж благополучно вернулся. Когда мы приехали в Эксетер, коляска уже ждала нас; в ней сидел м-р Хокинс, приехавший нас встречать, несмотря на то что снова сильно страдает от подагры.
Он повез нас к себе, где для нас были приготовлены удобные и уютные комнаты, и мы все вместе пообедали.
После обеда м-р Хокинс сказал:
“Мои дорогие, пью за ваше здоровье и благополучие и желаю вам обоим бесконечного счастья.
Я знаю вас с детства, с любовью и гордостью наблюдал за тем, как вы росли.
Я хочу, чтобы вы жили здесь со мной.
У меня нет никого на свете, и я решил оставить все вам”.
Дорогая Люси, я плакала, когда Джонатан и этот старик пожимали друг другу руки… Это был очень, очень счастливый вечер для нас.
Итак, мы устроились теперь в этом чудном, старом доме. Из спальной и гостиной я вижу величественные вязы у недействующего собора: их величавые черные стволы высятся на фоне старого желтого соборного камня, и над головой грачи кричат, и болтают, и сплетничают на манер грачей – и людей.
Я страшно занята устройством квартиры и хозяйством.
Джонатан и м-р Хокинс заняты целыми днями, ибо, взяв Джонатана в компаньоны, м-р Хокинс хочет посвятить его во все дела своих клиентов.
Как поживает твоя милая матушка?
Хотелось бы мне приехать к вам в город на день или на два, увидеть вас, дорогие мои. Но я не смею, так как у меня слишком много дел, а за Джонатаном нужно очень и очень ухаживать.
Он уже начинает толстеть. Но все же страшно ослабел после своей долгой болезни: даже теперь он порой внезапно просыпается и весь дрожит, пока я ласково не успокою его.
Однако, слава богу, дни идут, и эти припадки становятся все реже и, я надеюсь, вскоре совсем пройдут.
Теперь я рассказала тебе все свои новости, послушаю твои.
Когда твоя свадьба? Где и кто будет вас венчать, и что ты наденешь, и будет ли это торжественная или скромная свадьба?
Расскажи мне обо всем, дорогая, так как нет ничего, что касалось бы тебя и не интересовало бы меня и не было бы мне дорого.
Джонатан передает тебе свое “почтение”, что, я думаю, еще слишком милостиво для младшего компаньона солидной фирмы “Хокинс и Харкер”, а посему, поскольку ты любишь меня, и он любит меня, и я люблю тебя во всех наклонениях и временах этого глагола, я передаю тебе лишь его простое “с любовью”.
Прощай, моя дорогая, да благословит тебя Бог.
Твоя Мина Харкер».
Отчет Патрика Геннеси, д. м., и т. д. и т. д. Джону Сьюарду, д. м
«20 сентября.
Любезный сэр,
Согласно вашему желанию при сем прилагаю отчет обо всех делах, порученных мне… Что касается пациента Ренфилда, то о нем много новостей.
С ним был новый припадок, который мог бы кончиться очень плохо, но который, к счастью, не имел никаких печальных последствий.
Вчера после обеда двухколесная повозка подвезла к пустому дому, который граничит с нашим, двух господ; к тому самому дому, куда, помните, пациент дважды убегал.
Эти господа остановились у наших ворот, чтобы спросить, как им туда пройти; они, очевидно, иностранцы.
Я стоял у окна кабинета и курил после обеда и видел, как один из них приближался к дому.
Когда он проходил мимо окна Ренфилда, то пациент начал обвинять его в том, что он его обкрадывал, что хотел его убить, и сказал ему, что он ему помешает, если тот только снова вздумает это сделать.
Я открыл окно и сделал господину знак, чтобы он не обращал внимания на слова больного. Он ограничился тем, что огляделся, как будто желая вспомнить, куда он попал, и сказал: “Боже меня сохрани обращать внимание на то, что мне кричат из несчастного сумасшедшего дома.
Мне очень жаль вас и управляющего, которым приходится жить под одной крышей с таким диким зверем, как этот субъект”.
Затем он очень любезно спросил меня, как ему пройти в пустой дом, и я показал калитку; он ушел, а вслед ему сыпались угрозы, проклятия и ругань Ренфилда.
Я пошел к нему, чтобы узнать причину его злости, так как он всегда вел себя прилично и ничего подобного с ним не случалось, когда у него не было припадка буйства.
К моему великому удивлению, я застал его совершенно успокоившимся и даже веселым.
Я старался навести его на разговор об этом инциденте, но он коротко начал расспрашивать меня, что я этим хотел сказать, и заставил меня поверить тому, что он тут совершенно ни при чем.
И все-таки, сколь ни печально, это оказалось не что иное, как хитрость с его стороны, ибо не прошло и получаса, как я снова услышал о нем.
На этот раз он опять разбил окно в своей комнате и, выскочив через него, мчался по дорожке.
Я крикнул сторожу, чтобы он следовал за мной, а затем побежал за Ренфилдом, так как опасался какой-нибудь беды.
Мои опасения оправдались: около повозки с несколькими большими деревянными ящиками, которая раньше уже проезжала, стояли несколько вспотевших человек с багровыми лицами и утирали потные от тяжелой работы лбы; прежде чем я успел подойти, наш пациент бросился к ним, столкнул одного из них с повозки и начал колотить его головою о землю.
Если бы я не схватил его вовремя, Ренфилд убил бы его на месте.
Его товарищ схватил тяжелый кнут и стал бить Ренфилда по голове рукояткой кнута.
Это были ужасные удары, но Ренфилд, казалось, не чувствовал – бросился на него и боролся сразу с тремя, хотя я довольно грузен и те два тоже дюжие молодцы.