Артур ушел вместе с Ван Хелсингом, бросив пристальный взгляд на бледное лицо Люси, которое было белее полотна подушки, на которой покоилась ее голова.
Люси лежала совершенно спокойно, и я мельком оглядел комнату, словно желая убедиться, что все в ней так, как должно быть.
Профессор снова развесил тут повсюду цветы чеснока. Дыру в разбитом окне он заткнул чесноком, да и на шее Люси, над шелковым платочком, который Ван Хелсинг заставил ее повязать, был густой венок из тех же самых ароматных цветов.
Люси как-то тяжело дышала и выглядела гораздо хуже, чем раньше, так как полуоткрытый рот обнажал бледные десны.
Зубы ее в сумерках казались еще длиннее, чем утром.
Благодаря игре света казалось даже, будто у нее появились длинные и острые клыки.
Я присел к ней на кровать, и она шевельнулась, словно почувствовала себя неловко.
В это время раздался глухой звук, точно кто-то постучал чем-то мягким в окно.
Я осторожно подошел к нему и выглянул за край отогнутой шторы.
Светила полная луна, и я увидел, что шум производила большая летучая мышь, которая кружилась у самого окна – очевидно притянутая светом, хотя и тусклым, – постоянно ударяясь крыльями об окно.
Когда я вернулся на свое место, то заметил, что Люси слегка подвинулась и сорвала со своей шеи венок из чеснока.
Я положил его обратно и продолжал сторожить.
Затем она проснулась, и я дал ей поесть, как это предписал Ван Хелсинг.
Она поела нехотя и очень мало.
В ней не было больше заметно той бессознательной борьбы за жизнь, которая до сих пор служила доказательством крепости ее организма.
Меня поразило, что, как только она пришла в себя, она тотчас же лихорадочным движением прижала к груди цветы.
Необычайно странно было то, что, как только она впадала в свой странный, как бы летаргический сон с его тревожным движением, она сбрасывала с себя цветы, а как только просыпалась, снова прижимала их к себе.
Я не допускал, что явление это случайно, ибо на протяжении долгих ночных часов, которые я провел, оберегая ее сон, она постоянно то засыпала, то просыпалась и всякий раз повторяла те же движения.
В шесть часов Ван Хелсинг сменил меня.
Артур задремал, и доктор, пожалев, не стал его будить.
Когда он увидел лицо Люси, он испуганно вздрогнул и сказал резким шепотом:
– Отодвиньте штору, мне нужен свет!
Затем он наклонился и, почти касаясь лицом Люси, осторожно осмотрел ее.
Сдвинув цветы и сняв шелковый платок с шеи, он осмотрел шею и пошатнулся.
– Боже мой! – воскликнул он сдавленным голосом.
Я тоже наклонился и взглянул; то, что я увидел, и меня поразило: раны на шее совершенно затянулись.
Целых пять минут Ван Хелсинг молча стоял и сурово глядел на нее.
Затем он обернулся ко мне и спокойно сказал:
– Она умирает.
Теперь это недолго протянется.
Заметьте: это будет иметь громадное значение, умрет ли она в сознании или во сне.
Разбудите нашего несчастного друга, пусть он придет и взглянет на нее в последний раз; он доверял нам, а мы ему это обещали.
Я пошел в столовую и разбудил Артура.
В первую минуту он был как в дурмане, но когда увидел солнечный луч, пробившийся сквозь щель ставни, то испугался, что опоздал.
Я уверил его, что Люси все время спала, но намекнул ему, насколько мог осторожно, на то, что мы с Ван Хелсингом боимся, как бы это не было ее последним сном.
Он закрыл лицо руками, опустился на колени возле кушетки и оставался в таком положении несколько минут, молясь. Плечи его содрогались от беззвучных рыданий.
Я взял его за руку и заставил подняться.
– Пойдемте, мой дорогой друг, – сказал я ему, – укрепитесь духом: так будет лучше и легче для нее.
Когда мы вошли в комнату Люси, я заметил, что Ван Хелсинг, со свойственной ему предусмотрительностью, решил идти напрямик и постарался обставить и устроить все как можно лучше.
Он даже причесал Люси, так что волосы ее лежали на подушке светлыми прядями.
Когда она увидала Артура, то тихо прошептала:
– Артур!
О моя любовь, я так рада, что ты пришел.
Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но Ван Хелсинг быстро оттащил его.
– Нет, – прошептал он ему на ухо, – не теперь!
Возьмите ее за руку, это больше успокоит ее.
Артур взял ее руку и встал перед ней на колени, а она ласково посмотрела на него своими добрыми, чудными, ангельскими глазами.
Затем она медленно закрыла глаза и задремала.
Грудь ее тяжело поднималась, и она дышала, как уставшее дитя.
Тут с нею снова произошла та перемена, которую я не раз наблюдал ночью.