– Так как теперь все принадлежит вам, то вы имеете право располагать всем по своему усмотрению.
Мне хочется, чтобы вы разрешили мне прочесть бумаги и письма Люси.
Поверьте, это не праздное любопытство.
И поверьте, что у меня имеются на это очень важные причины.
Вот все бумаги.
Я взял их прежде, чем мне стало известно, что все это ваше, для того чтобы чужие взоры не проникли в ее душу.
Я их приберегу, если вы ничего не имеете против; я даже вам не хотел бы их показывать, я буду их хорошенько беречь.
Ни одно слово не пропадет, а когда настанет время, я их вам верну.
Я прошу у вас почти невозможного, но вы это сделаете. Ведь правда? Ради Люси.
– Делайте все, что хотите, доктор.
Я чувствую, что, отвечая так, я исполняю желание Люси.
Я не стану вас тревожить вопросами, пока не настанет время.
– И будете правы, – ответил профессор. – Нам всем предстоит еще пережить немало горя.
Не следует падать духом, не надо быть эгоистичным, нас зовет долг, и все кончится благополучно!
В эту ночь я спал на диване в комнате Артура.
Ван Хелсинг совсем не ложился.
Он ходил взад и вперед, точно карауля дом, и все время следил за комнатой, где Люси лежала в гробу, осыпанная белыми цветами чеснока, запах которых смешивался в ночном воздухе с ароматом роз и лилий.
Дневник Мины Харкер
22 сентября. В поезде по дороге в Эксетер.
Джонатан спит.
Кажется, только вчера был сделан последний шаг, но как много лежит между «тогда» – в Уитби, весь мир предо мной, Джонатана нет и нет новостей от него, – и «сейчас» – замужество, Джонатан – стряпчий, супруг, богач, хозяин собственного дела, м-р Хокинс мертв и похоронен, и – новый удар, выпавший на долю Джонатана, столь болезненный для него.
Однажды он может задать мне вопрос об этом.
Пусть это исчезнет.
Я небрежна в своих стенографических записях – что делает с нами неожиданное богатство! – так что стоило бы вновь освежить все это…
Похороны были очень простые, но все было торжественно.
За гробом шли мы, прислуга, пара друзей из Эксетера, лондонский агент и один господин, заместитель сэра Джона Пакстона, президента Общества юристов.
Джонатан и я стояли рука об руку и чувствовали, что потеряли дорогого и близкого человека.
Мы медленно вернулись в город, доехав автобусом до Гайд-парка.
Джонатан думал, что мне будет интересно прогуляться в Роу, поэтому мы присели на скамью, однако было очень малолюдно и грустно и одиноко стояли многочисленные пустые скамьи.
Это напомнило нам пустое кресло дома; мы встали и ушли. Затем шли по Пикадилли[102] пешком.
Джонатан держал меня под руку, как в былые времена, до того как я поступила в школу.
Я чувствовала себя очень неловко, так как не могли пройти даром годы преподавания этикета и правил поведения – они и на меня наложили отпечаток чопорности, – но рядом был Джонатан, мой муж, и мы не знали никого из тех, кто мог нас видеть, и нам было это совершенно безразлично – мы гуляли.
Я засмотрелась на очень красивую барышню в большой круглой шляпе, сидевшую в коляске, как вдруг Джонатан схватил меня за руку так сильно, что даже причинил мне боль, и воскликнул:
– Господи!
Я нахожусь в постоянном страхе за Джонатана, так как все время боюсь, что у него опять повторится нервный припадок, так что я моментально повернулась к нему и спросила, что случилось.
Он был очень бледен, и его вытаращенные глаза, полные ужаса, смотрели на какого-то высокого, тонкого господина с крючковатым носом, черными усами и остроконечной бородой, глядевшего на ту же хорошенькую барышню, что и я.
Он так пристально на нее смотрел, что совсем нас не замечал, и мне удалось хорошо его разглядеть.
Выражение его лица нельзя было назвать добрым, оно было суровым, жестоким и чувственным, а его крупные белые зубы, казавшиеся еще белее на фоне ярко-пунцовых губ, походили больше на клыки зверя, чем на зубы человека.
Джонатан не спускал с него глаз, так что я боялась, как бы он этого не заметил.
Я боялась, что он рассердится, ибо вид у него был отвратительный и злой.
Я спросила Джонатана, почему он так взволнован. Джонатан, кажется, думал, что мне столько же известно, сколько и ему, и ответил:
– Ты знаешь, кто это?
– Нет, дорогой, – ответила я, – я его не знаю.
Кто это?
Ответ его поразил меня, так как он, казалось, совершенно забыл, что разговаривает со мною, с Миной.
– Это он и есть!
Бедняжка! Его, как видно, что-то очень взволновало; я убеждена, что, не поддержи я его, он, наверное, упал бы.
Он продолжал смотреть на этого господина, не спуская глаз; из магазина вышел какой-то господин с пакетом, передал его леди в коляске, и они оба тотчас же уехали.
Мрачный господин не сводил с нее глаз; когда она уехала, он долго глядел ей вслед, затем нанял экипаж и поехал вслед за ними.
Джонатан все время следил за ним и наконец сказал как бы про себя: