– Мне кажется, что это граф, но он как будто помолодел.
Господи, если это правда!
О боже! Боже мой!
Если б я только знал! Если б я только знал!
Он был так встревожен, что я боялась его даже расспрашивать, стараясь не напоминать ему об этом.
Я слегка потянула его за рукав, и он пошел со мной дальше.
Мы немного прошлись, затем зашли в Грин-парк и посидели там.
Был жаркий осенний день, так что приятно было отдохнуть в тени.
Джонатан долго глядел в пространство, затем глаза его закрылись, и, опустив голову мне на плечо, он заснул.
Я не тревожила его, ведь сон для него лучшее лекарство.
Минут через двадцать он проснулся и ласково сказал мне:
– Что это, Мина, неужели я спал?
О, прости, что я так груб.
Зайдем куда-нибудь выпить чашку чаю.
Он, как видно, совершенно забыл о том мрачном господине, так же как и во время своей болезни он ничего не помнил о том, что случилось раньше.
Мне не нравится такая забывчивость, это может плохо отразиться на его мозге.
Я не стану его расспрашивать, опасаясь, что это принесет ему больше вреда, нежели пользы, но все-таки нужно будет узнать, что с ним приключилось во время путешествия.
Боюсь, что настало время распечатать тот пакет и посмотреть, что там написано.
О Джонатан, ты простишь меня, если я так поступлю, но я это делаю лишь для твоей же пользы!
Позднее. Во всех отношениях печально возвращаться домой: дом опустел, нет там больше нашего друга; Джонатан все еще бледен и слаб после припадка, хотя тот и был лишь в очень легкой форме… А тут еще телеграмма от Ван Хелсинга; что бы это могло быть?
«Вам, наверное, грустно будет узнать, что м-с Вестенра умерла пять дней тому назад и что Люси умерла третьего дня.
Сегодня хороним их обеих».
Какая масса горя в нескольких словах!
Бедная м-с Вестенра! Бедная Люси!
Их больше нет, и никогда больше не вернутся они к нам!
Бедный Артур – утратил самое дорогое в жизни.
Да поможет нам Господь пережить все эти горести!
Дневник д-ра Сьюарда
22 сентября. Все кончено.
Артур уехал в Ринг и взял с собой Квинси Морриса.
Чудесный парень этот Квинси!
В глубине души я уверен, что он переживал смерть Люси так же, как любой из нас, но вел он себя как какой-нибудь викинг.
Если Америка сможет и дальше производить таких парней, она и вправду станет мировой силой.
Ван Хелсинг отдыхает, так как ему предстоит длинная дорога.
Сегодня вечером он едет в Амстердам; говорит, что завтра вечером он вернется, так как ему хочется кое-что сделать, то есть то, что только он один и может сделать.
Он остановился у меня, так как, по его словам, у него дела в Лондоне, на которые придется потратить порядочно времени.
Бедный старик!
Боюсь, работа за последнее время и его лишила сил.
Во время похорон было видно, как он себя сдерживает.
Когда все закончилось, мы стояли рядом с Артуром, а он, бедный мальчик, твердил о какой-то операции и что его кровь перелита в жилы его Люси; я видел, как лицо Ван Хелсинга то бледнело, то краснело.
Артур все повторял, что он чувствовал с тех пор, что они как бы и вправду женаты и что Люси – его жена перед Богом.
Ни один из нас не заикнулся о другой операции, да и не заикнется… Артур и Квинси отправились вместе на станцию, и мы с Ван Хелсингом пошли туда же.
Когда мы наконец остались вдвоем в вагоне, с Ван Хелсингом случилась настоящая истерика.
Потом, в беседе со мной, он отрицал это и настаивал на том, что так проявился его юмор в тогдашних столь тяжелых обстоятельствах.
Он смеялся до тех пор, пока не зарыдал, и я был вынужден опустить шторы, чтобы кто-нибудь не увидел нас и не подумал бы что-нибудь не так. Он рыдал, пока не начинал вновь смеяться, и смеялся, и плакал одновременно, совсем как женщина.
Я пытался быть суровым с ним, как бываешь по обстоятельствам суров с женщиной, но это не помогло.
Мужчины и женщины весьма отличаются друг от друга в проявлениях слабости или выдержки, при нервных кризах.
Поэтому, когда его лицо вновь затвердело, я спросил его, чему он радуется и почему в такой момент.
Ответ был типично в его духе – логичный, энергичный и чудесный.
Он сказал: