Видно, что он очень умен и обладает большой силой воли; у него благородная голова, достаточно крупная.
Лицо чисто выбритое, с резким, квадратным подбородком, большим, решительным, подвижным ртом, большим, довольно прямым носом.
У него широкий благородный лоб, вверху совершенно гладкий, но с выдающимися надбровными дугами.
Большие темно-синие глаза широко расставлены, и выражение этих живых глаз то ласковое, то суровое.
– Миссис Харкер, не так ли?
Я утвердительно кивнула ему.
– Бывшая мисс Мина Мюррей?
Я снова кивнула.
– Я пришел к Мине Мюррей, бывшей подруге Люси Вестенра, побеседовать об умершей.
– Сэр, – сказала я, – я рада видеть друга Люси Вестенра, – и протянула ему руку.
Он взял и ласково произнес:
– О мадам Мина, я знал, что у бедной девушки должны быть хорошие друзья, но все-таки то, с чем мне пришлось встретиться… Он заключил свои слова глубоким поклоном.
Я спросила, почему он желал меня видеть, и он сразу начал:
– Я читал ваши письма к мисс Люси.
Я хотел кое-что разузнать, но было не у кого.
Я знаю, что вы были с нею в Уитби.
Она иногда вела дневник – вас это не должно удивлять, мадам Мина; она начала его после вашего отъезда, по вашему примеру; в нем она упоминает о некоторых событиях своей жизни и говорит, что вы ее спасли.
Это навело меня на кое-какие предположения, и я пришел просить вас любезно рассказать мне все, что вы помните.
– Я думаю, доктор, что смогу рассказать вам все.
– Ах вот как! У вас хорошая память на факты и на детали?
Это не всегда встречается у молодых дам.
– Нет, доктор, дело не в памяти, но я тогда все записывала.
Могу вам показать, если хотите.
– Буду вам очень благодарен, вы окажете мне большую услугу.
Я не могла удержаться от соблазна поразить его – мне кажется, это врожденное женское чувство, – и я подала ему свой дневник, написанный при помощи стенографии.
Он взял его с благодарностью, поклонился и сказал:
– Разрешите мне его прочесть?
– Если хотите, – ответила я, смутившись.
Он открыл тетрадь, и выражение лица его сразу изменилось.
– Я знал, что Джонатан – очень образованный человек, но и жена у него тоже оказалась умницей на редкость.
Но не будете ли вы так любезны, чтобы прочесть его мне?
Увы, я не знаю стенографии.
Тут я поняла, что моя шутка окончена, и мне стало неловко, так что я вынула копию, переписанную на пишущей машинке, из моего рабочего ящика и передала ему.
– Простите, – сказала я, – я сделала это нечаянно.
Я думала, что вы хотели спросить меня относительно Люси, но, чтобы вам не ждать – для меня это не важно, но ваше время, я знаю, дорого, – я могу дать вам свой дневник, переписанный для вас на пишущей машинке.
Он взял его, и глаза его блеснули.
– Вы так добры, – произнес он. – Разрешите прочесть его сейчас?
Может быть, мне придется вас кое о чем спросить.
– Да, пожалуйста, – ответила я, – прочтите его сейчас, а я пока распоряжусь о завтраке; за столом можете расспрашивать меня сколько хотите.
Он поклонился, затем, усевшись в кресло спиной к свету, углубился в чтение, а я ушла заботиться о завтраке, главным же образом для того, чтобы его не беспокоить.
Вернувшись, я застала его ходящим взад и вперед по комнате; на лице его отражалась тревога.
Он бросился ко мне и обеими руками сжал мою ладонь.
– Если бы вы знали, – сказал он, – как я вам обязан.
Эти записки как луч солнца.
Они мне все объяснили.
Я ослеплен, сколько света! Но за светом виднеются еще и тучи.
Впрочем, этого вы не поймете – не можете понять.
Ах, как я вам благодарен, какая вы умница.
Сударыня, если Абрахам Ван Хелсинг когда-либо сможет оказать вам услугу, надеюсь, вы дадите мне знать.
Я сочту за радость и счастье быть полезным другом. Все, что в моих силах, я сделаю для вас и для тех, кого вы любите.