– О, – сказал он, улыбнувшись, – да вы физиономист.
Каждый час здесь для меня наука.
Я с удовольствием пришел к вам. Простите меня, старика, но должен сказать, что вы на редкость счастливый человек, так как у вас необыкновенная жена.
Я мог бы слушать, как он превозносит Мину, целый день, поэтому я просто кивал и молчал.
– Она – одна из женщин, которых отличил Бог, отмеченная Его собственным перстом, дабы показывать нам, мужчинам, и другим женщинам, что существует идеал, к которому мы можем стремиться, и что его сияние доступно и здесь, на земле.
Столь правдива, столь добра, столь честна, столь мало склонна к эгоизму – и это в ее юном возрасте, как правило, скептичном и самовлюбленном.
А вы, сэр? Я читал все ее письма к бедной Люси, и в некоторых из них говорится о вас так, что, хотя я вас знаю всего лишь несколько дней, да и то по рассказам других, все же предлагаю вам свою дружбу.
Мы пожали друг другу руки.
– А теперь, – продолжал он, – позвольте попросить вас прийти мне еще немного на помощь.
Мне предстоит трудная задача, но я не знаю, с чего начать.
Вы можете мне помочь.
Не расскажете ли, что было до вашего отъезда в Трансильванию?
Впоследствии мне понадобится еще кое о чем спросить, но пока довольно и этого.
– Послушайте, сэр, – сказал я, – то, о чем вы говорите, касается графа?
– Да, – ответил он.
– Тогда я весь к вашим услугам.
Так как вы уезжаете поездом в 10.30, у вас не будет времени прочесть сейчас все, но я вам дам имеющиеся у меня бумаги, можете взять их с собой и прочесть в поезде.
После завтрака я проводил его на вокзал.
Прощаясь, он сказал:
– Можете вы приехать в город с женой, если я попрошу вас?
– Мы приедем к вам, когда пожелаете, – ответил я.
Я купил ему местные утренние газеты и вчерашние лондонские; пока мы стояли у окна вагона в ожидании отхода поезда, он перелистывал и просматривал их.
Вдруг глаза его остановились на чем-то в «Вестминстер Газетт». Я узнал ее по цвету бумаги. Он побледнел, внимательно прочел и тихо простонал:
– Боже мой!
Боже мой!
Так скоро! Так скоро!
Мне кажется, он совершенно забыл обо мне.
Тут раздался свисток, и поезд тронулся.
Это заставило его опомниться, он высунулся в окно, замахал мне рукой и крикнул:
– Привет мадам Мине, напишу вам, как только успею!
Дневник д-ра Сьюарда
26 сентября. Действительно, нет ничего труднее конца.
Не прошло и недели, как я сказал себе
«Finis», а вот уже снова приходится начинать или, вернее, продолжать свои записки.
До сегодняшнего вечера не было причин обдумывать то, что произошло.
Благодаря нашим заботам Ренфилд сделался чрезвычайно здравомыслящим, он покончил с мухами и принялся за пауков, так что не доставляет мне никаких хлопот.
Я получил от Артура письмо, написанное в воскресенье, из которого видно, что ему намного лучше; Квинси Моррис с ним, а это для него большое утешение.
Квинси также написал мне пару строк и утверждает, что к Артуру возвращается его прежняя беспечность, так что за них я больше не беспокоюсь.
Что же касается меня, я снова с прежним восторгом принялся за работу и теперь могу сказать, что рана, нанесенная мне Люси, начинает затягиваться.
Теперь все началось сначала, и одному Творцу известно, чем все это кончится.
Мне сдается, что Ван Хелсинг думает, будто ему это тоже известно, но он хочет разжечь любопытство.
Вчера он ездил в Эксетер и ночевал там.
Сегодня он вернулся в половине пятого, стремглав влетел в мою комнату и сунул мне в руки вчерашнюю «Вестминстер газетт».
– Что вы по этому поводу скажете? – спросил он, заложив руки за спину.
Я вопросительно взглянул на газету, так как не понимал, что он имел в виду. Он взял у меня газету и показал статью о детях, похищенных в Хэмпстеде.
Меня это мало интересовало, пока наконец я не прочел описание маленьких, как точки, ранок от укола на шее.
Какая-то мысль блеснула у меня, и я посмотрел на него.
– Ну? – спросил он.
– Это вроде ранок бедной Люси?
– Что же это значит?