Кто-нибудь!
– Но ведь она умерла неделю тому назад.
Большинство людей через такое время выглядели бы иначе.
На это у меня не нашлось возражений.
Ван Хелсинг, казалось, не замечал моего молчания; во всяком случае, он не выразил ни разочарования, ни торжества.
Он внимательно вглядывался в лицо мертвой женщины, поднимал ей веки, чтобы взглянуть в глаза, потом еще раз отогнул губы и осмотрел клыки.
Потом, обернувшись ко мне, сказал:
– Тут есть одна вещь, не вмещающаяся в привычные рамки. Это двойная жизнь, которая так не похожа на обыкновенную.
Ее укусил вампир, когда она была в трансе и бродила во сне. О, вы содрогнулись, вы покуда ничего не знаете, Джон, но вы все это узнаете позже, потом… Пока она пребывала в трансе, ему было очень удобно сосать ее кровь.
В трансе она умерла, в трансе она и пребывает «не-мертвой».
Именно этим она отличается от других.
Обычно, когда «не-мертвые» спят дома, – он сделал выразительный жест, показывая, что есть «дом» для вампира, – по их лицам видно, кто они; и это столь привлекательно, тогда как, не будь она «не-мертвой», началось бы тление, как у обыкновенных мертвецов.
Это не злодеяние, и, пусть тяжело, я должен убить ее во сне.
Мне сделалось жутко, я стал уже верить словам Ван Хелсинга, но ведь, если она действительно была мертва, какой смысл в том, чтобы убивать ее снова?
Он взглянул на меня и, очевидно, заметил перемену в лице, так как с торжеством спросил:
– А теперь вы верите?
– Не слишком торопите меня.
Я готов это допустить.
Но как вы исполните свой кровавый долг?
– Я отрублю ей голову, набью рот чесноком и вобью кол в ее тело.
Я содрогнулся при мысли, что так изуродуют тело женщины, которую я любил.
И все-таки чувство не было столь сильным, как я того ожидал.
В сущности, я уже начинал содрогаться от присутствия этого существа, этого «не-мертвого», как называл его Ван Хелсинг, и еще я чувствовал омерзение.
Возможно ли, чтобы любовь была полностью объективной или субъективной?
Ван Хелсинг долго размышлял о чем-то, наконец закрыл свою сумку и сказал:
– Я передумал.
Если бы я решил исполнить свое намерение, я сделал бы это тотчас же, но может возникнуть множество осложнений, которые оказались бы гораздо неприятнее, чем мы способны представить.
И вот почему.
Она еще не погубила ни одной жизни, хотя времени было достаточно, и если бы я сейчас это сделал, то обезвредил бы ее навсегда.
Но для этого нам нужен Артур, а как мы ему обо всем расскажем?
Уж если вы не поверили мне, вы, кто видел ранки на шее Люси, а затем такие же ранки у ребенка в госпитале; вы, кто вчера ночью видел пустой гроб, а сегодня в нем была эта женщина, которая не только не изменилась, а даже порозовела и похорошела, хотя прошла целая неделя со дня ее смерти, вы, кто видел белую фигуру, которая вчера принесла на кладбище ребенка, – так чего ждать от Артура, который ничего не знает и ничего не видел?
Он усомнился во мне, когда я не позволил ему поцеловать ее перед смертью.
Он простил меня, хотя я лишил его возможности попрощаться с ней так, как он должен был бы сделать, но теперь, по незнанию, он решил бы, что мы похоронили ее живой, а после, чтобы скрыть нашу величайшую ошибку, убили ее.
Он станет ненавидеть нас за то, что мы по ошибке ее убили, и будет несчастен всю жизнь.
Да он никогда и не обретет уверенность, а это самое ужасное.
Сегодня он будет думать, что его возлюбленную похоронили живой, и ему станут рисоваться страшные картины ее мучений; а завтра он будет думать, что, возможно, мы правы и его возлюбленная была, в конце концов, «не-мертвой».
Нет!
Однажды я ему уже говорил это, но с тех пор я так много нового узнал сам.
Теперь же, когда я твердо знаю, что все это правда, я тысячу раз уверен: он должен прийти через страдания к радости.
Он, бедняга, должен пережить час, когда небеса для него покроются мраком; потом мы устроим все наилучшим образом, и он обретет покой.
Поэтому я решил сделать это в его присутствии.
Идемте.
Вы возвращайтесь в больницу и посмотрите, все ли в порядке, а я проведу ночь по-своему, здесь, на кладбище.
Завтра в десять часов вечера приходите ко мне в гостиницу «Беркли».
Тогда я пошлю за Артуром и за тем американцем, который тоже отдал ей свою кровь.
Впоследствии нам всем придется много работать.
Я дойду с вами до Пикадилли и там пообедаю, ведь мне нужно вернуться сюда еще раз до захода солнца.
Мы закрыли склеп, перелезли через кладбищенскую ограду, что было не слишком трудно, и поехали обратно на Пикадилли.
Записка Ван Хелсинга, оставленная им в чемодане в гостинице «Беркли» и адресованная Джону Сьюарду, д. м. (не вручена)
«27 сентября.