Я прождал тут всю ночь до восхода солнца, но ничего не увидел.
Должно быть, потому, что привесил к дверям чеснок, которого «не-мертвые» не выносят, и другие вещи, которых они избегают.
Сегодня вечером, еще до захода солнца, я убрал чеснок и остальное.
Вот почему мы нашли гроб пустым.
Подождите вместе со мной.
До сих пор тут происходило много странного.
Постоим вне склепа, спрячемся где-нибудь потихоньку, и вы увидите еще более странные вещи.
Один за другим мы покинули склеп. Ван Хелсинг вышел последним и закрыл дверь.
О, сколь приятен и чист ночной воздух после душного склепа!
Как приятно было видеть бегущие по небу облака, а в просветах мерцание лунного света – не так ли чередуются радости и горести в человеческой жизни? Каким наслаждением было вдыхать свежий воздух, в котором отсутствуют запахи смерти и разложения! Как успокаивал вид алеющего неба вдалеке и приглушенный шум – верные спутники жизни большого города!
Все были серьезны и подавлены.
Артур молчал, и видно было, что он тщетно пытается постичь тайный смысл происходящего.
Я терпеливо ждал развязки и снова был готов отбросить сомнения и поверить Ван Хелсингу.
Квинси Моррис был невозмутим, как человек, привыкший принимать вещи такими, какие они есть, а если надо, то и рискнуть всем со спокойной храбростью.
Курить было нельзя, и потому он отрезал кусок от плитки табака и начал его жевать.
Ван Хелсинг же принялся за работу.
Сначала он вынул из своей сумки пачку чего-то вроде тонких вафельных бисквитов, аккуратно завернутых в белую салфетку, затем вынул полную пригоршню беловатого вещества вроде теста.
Он мелко накрошил вафли и замесил в тесто.
Затем, сделав из этой массы тонкие полоски, он замазал щели дверей склепа.
Меня это озадачило, и, стоя поблизости от него, я спросил, что он делает.
Артур и Квинси также подошли, так как оба были очень заинтересованы.
Он ответил:
– Я закрываю вход в могилу, чтобы «не-мертвая» не могла войти.
– Что это у вас? – спросил Артур.
Ван Хелсинг благоговейно снял шляпу и сказал:
– Святые Дары[111].
Я привез их из Амстердама.
У меня есть индульгенция[112].
Ответ мог устрашить самого большого скептика, и каждый из нас почувствовал, что при таких серьезных шагах профессора, шагах, при которых он решался употребить самое священное для него, невозможно ему не верить.
Мы тихо и покорно заняли указанные нам места возле склепа, стараясь разместиться так, чтобы никто из прохожих не мог нас заметить.
Я жалел других, в особенности Артура.
Мне-то весь этот ужас был знаком по предыдущему визиту. Еще час назад я все отвергал, но теперь и у меня похолодело сердце.
Никогда еще могилы не казались такими призрачно-белыми, а тисы и кипарисы не были столь исполнены погребального мрака; никогда еще трава и деревья не шелестели так зловеще, а сучья не потрескивали столь таинственно; и никогда еще далекий собачий вой не казался столь дурным предзнаменованием.
Наступило долгое молчание, бесконечная, томительная тишина, затем послышался резкий и тихий свист профессора.
Он указал вдаль: там в тисовой аллее показалась белая фигура, прижимавшая что-то темное к своей груди. Она приближалась.
Вдруг фигура остановилась, и в ту же минуту луна выглянула из-за мчавшихся туч и осветила с поразительной ясностью темноволосую женщину, одетую в саван.
Лица не было видно, ибо она склонилась над белокурым ребенком.
Было тихо, затем раздался резкий, короткий вскрик – так кричат иногда дети во сне.
Мы хотели броситься вперед, но профессор, стоявший за деревом, сделал предостерегающий жест, и мы увидели, что белая фигура двинулась дальше.
Теперь она была очень близко от нас, и мы могли ее хорошо разглядеть, тем более что продолжала светить луна.
Дрожь пробежала у меня по телу, и я услышал тяжелое дыхание Артура, когда мы узнали Люси Вестенра; но до чего она изменилась!
Мягкое выражение ее лица сменилось на каменную бессердечную жестокость, а непорочность уступила место сладострастной похотливости.
Ван Хелсинг выступил вперед, и, повинуясь его жесту, мы четверо, вытянувшись в цепочку, приблизились к склепу.
Ван Хелсинг поднял фонарь и вытянул вперед руку с облаткой[113]; при свете, падавшем на лицо Люси, мы увидели, что губы в крови и свежая кровь сочится по ее подбородку, пятная белизну ее савана.
Нам сделалось жутко.
При трепетном свете я заметил, что даже железные нервы Ван Хелсинга ему изменили.
Артур стоял возле меня, и, если бы я не схватил его за руку и не поддержал, он, вероятно, упал бы.
Увидев нас, Люси – я называю фигуру, стоявшую перед нами, Люси, потому что она была на нее похожа, – отступила назад, шипя, словно кошка, застигнутая врасплох, и посмотрела на нас.
Это были глаза Люси по форме и по цвету, это были, несомненно, ее глаза, но не ясные, а полные адского огня вместо чистых, знакомых нам, ласковых очей.
В тот момент остаток моей любви к ней перешел в ненависть и омерзение; если бы нужно было ее убить, я сделал бы это с диким удовольствием.