Когда она взглянула на нас, глаза ее пылали адским пламенем, а лицо искажалось сладострастной улыбкой.
О господи, сколь ужасным было это зрелище!
Она опустилась на землю, бесчувственная, как дьявол, и продолжала ревностно прижимать к груди ребенка; она рычала, как собака над костью.
Ребенок вдруг резко вскрикнул и застонал.
При этом стон вырвался из груди Артура; она же, поднявшись, двинулась к нему с раскрытыми объятиями и сладострастной улыбкой. Артур отшатнулся и закрыл лицо руками.
Она приблизилась к нему с томной, сладострастной грацией и сказала:
– Приди ко мне, Артур!
Оставь остальных и приди ко мне.
Мои объятия жаждут тебя, приди, мы отдохнем вместе с тобой.
Приди ко мне, супруг мой, приди ко мне.
В голосе ее слышалась какая-то дьявольская сладость, он звучал, как серебряный колокольчик, и слова ее, хотя и относились к другому, завораживали нас.
Что же касается Артура, он находился будто под каким-то очарованием, – он широко раскрыл ей свои объятия.
Она была уже готова кинуться к нему, но Ван Хелсинг бросился вперед, держа перед ней свой золотой крестик.
Она отшатнулась и с искаженным, исполненным злобы лицом бросилась мимо него к выходу из склепа.
В нескольких шагах от дверей она остановилась, точно задержанная какой-то непреодолимой силой.
Затем она обернулась к нам, и яркий свет луны и фонаря Ван Хелсинга осветили ее лицо.
Мне никогда еще не приходилось видеть такого злобного выражения лица, и надеюсь, ни один смертный его не увидит.
Роскошные краски превратились в багрово-синие; глаза, казалось, метали искры адского огня, брови насупились, изгибы тела напоминали кольца змей Медузы[114], очаровательный рот стал квадратным, словно у маски страсти греков или японцев[115].
Так она простояла несколько минут, показавшихся нам целой вечностью, между поднятым крестом и запечатанным входом в склеп.
Ван Хелсинг нарушил тишину, спросив Артура:
– Ответьте, друг мой, продолжать мне свою работу?
Артур, закрыв лицо руками, ответил:
– Делайте что хотите, делайте что хотите.
Таких ужасов больше быть не должно. Ему сделалось дурно.
Квинси и я одновременно подскочили к нему и взяли под руки.
Мы слышали, как Ван Хелсинг подошел к дверям и принялся вынимать из щелей освященные предметы, которые туда поместил.
Мы были поражены, когда увидели, что, после того как Ван Хелсинг сделал шаг назад, женщина с таким же телом, как наше собственное, проскользнула в промежуток, сквозь который едва ли могло протиснуться даже лезвие ножа.
Какое-то радостное чувство овладело нами, когда мы увидели, как Ван Хелсинг снова спокойно заткнул щели замазкой.
Покончив с этим, он поднял ребенка и сказал:
– Идемте, друзья мои, до завтра нам тут нечего делать.
В полдень здесь похороны; сразу же после этого мы придем сюда.
Все друзья покойного уйдут раньше двух часов. Когда могильщик закроет ворота, мы останемся, так как тут еще кое-что нужно сделать, но не то, что мы делали нынешней ночью.
Что же до малютки, так как у него нет ничего опасного, к завтрашнему дню он будет здоров.
Мы положим его так, чтобы полиция его нашла, как в ту ночь, а затем отправимся домой.
Подойдя вплотную к Артуру, он сказал:
– Вы, мой друг Артур, выдержали тяжкое испытание, но впоследствии когда вы оглянетесь, то увидите, сколь оно было необходимо.
Теперь вам плохо, дитя мое.
Завтра в это время, бог даст, все уже будет кончено, так что возьмите себя в руки.
Мы оставили ребенка в безопасном месте и отправились домой.
29 сентября, ночь. Около двенадцати часов мы трое – Артур, Квинси Моррис и я – отправились к профессору.
Странно вышло, но все мы совершенно инстинктивно надели черные костюмы.
В половине второго мы были уже на кладбище и бродили там, читая надписи на плитах. Когда же могильщики кончили свою работу и сторож, убежденный, что все ушли, закрыл ворота, каждый из нас занял свое место.
На сей раз у Ван Хелсинга вместо маленькой черной сумки была длинная кожаная, напоминающая крикетную[116] и, должно быть, порядочно весившая.
Когда на дороге замолкли шаги посетителей, мы тихо последовали за профессором к склепу.
Профессор вынул из сумки фонарь, две восковые свечи и осветил склеп.
Когда мы вновь подняли крышку гроба Люси, то увидели тело во всей его красе.
Но у меня любовь исчезла, осталось лишь отвращение к тому, что приняло образ Люси, не приняв ее души.
Даже лицо Артура сделалось каким-то жестоким, когда он на нее взглянул.
Он обратился к Ван Хелсингу и сказал:
– Это тело Люси или дьявол в ее оболочке?