К трем часам вечера чувство тоски достигло предельной силы.
От постоянной зевоты сводило челюсти.
Легкие судорожно искали свежую струю, необходимую для нашего дыхания, а воздух все больше разрежался.
Я чувствовал полное моральное оцепенение.
В изнеможении я лег пластом, почти что без сознания.
Мой милый Консель, испытывая те же болезненные симптомы, страдая теми же страданиями, все же не покидал меня.
Он брал меня за руку, подбадривал, и я расслышал, как он шептал себе:
- Ах, если бы я мог перестать дышать, чтобы оставить больше воздуха для господина профессора.
Слезы навертывались мне на глаза, когда я слышал этот шепот.
Но если положение нас всех, находящихся внутри корабля, стало невыносимым, зато с какою радостью, с какой поспешностью надевали мы скафандры, чтобы идти работать в наш черед.
Бодро стучали кирки по ледяному пласту.
Уставали плечи, обдирались руки, но что значила усталость, какое было дело нам до ссадин.
Животворный воздух вливался в наши легкие!
Мы дышали!
Дышали!
И все-таки ни один человек не продолжал своей работы под водой больше назначенного срока.
Как только кончался срок работы, каждый передавал свой резервуар товарищам, чтобы влить в них жизнь.
Капитан сам подавал этому пример и первый подчинялся суровой дисциплине.
Бил урочный час, и капитан, отдав свой аппарат другому; возвращался в отравленную атмосферу корабля, всегда спокойный, никакой расслабленности, никаких жалоб.
За этот день обычная работа велась с особым напряжением.
Со всей поверхности осталось вынуть лишь два метра.
Только два метра отделяли нас от моря, свободного от льда.
Но резервуары с воздухом были почти пусты.
То немногое, что еще осталось, необходимо было сохранить для работавших людей.
Ни одного атома для
"Наутилуса"!
Когда я вернулся на борт, я уже совсем задыхался.
Какая ночь!
Я этого не в силах описать.
Таких страданий описывать нельзя!
На следующее утро стало предельно тяжело дышать.
К головной боли присоединились одуряющие головокружения, от которых я был похож на пьяного.
Мои товарищи испытывали те же самые страдания.
Несколько человек из экипажа только хрипели.
Сегодня, на шестой день нашего пленения, капитан Немо, полагая, что кирки и ломы являются средством, слишком медленным, решил проломить ледяной пласт, еще отделявший нас от водяной поверхности моря, иным способом.
Он неизменно сохранял и свое хладнокровие и свою энергию, нравственной силой он подавлял физические страдания.
Он думал, комбинировал и действовал.
По его приказанию корабль приподняли с ледяного слоя, облегчив его и изменив этим центр его тяжести.
Когда
"Наутилус" всплыл, его подтянули канатами с таким расчетом, чтобы он стал точно над огромной выемкой, сделанной по очертанию его ватерлинии.
Как только резервуары достаточно наполнились водой,
"Наутилус" опустился и вклинился в прорубленную выемку.
К этому моменту весь экипаж вошел в корабль и запер двойную дверь внешнего сообщения.
"Наутилус" лежал на ледяном пласте толщиною в один метр, продырявленном во множестве мест зондами.
В то же время краны резервуаров были открыты до отказа, и в них хлынули сто кубических метров воды, увеличив вес
"Наутилуса" на сто тысяч килограммов.
Мы ждали, слушали, даже забыв свои страдания.
Делалась последняя ставка на спасение.
Несмотря на шум в голове, я вскоре услыхал какое-то потрескивание под корпусом
"Наутилуса".