Она содержит краткую сводку моих работ по изучению моря, и, коли это будет угодно богу, она не погибнет вместе со мной.
Эта рукопись с добавлением истории моей жизни будет заключена в нетонущий аппарат.
Тот, кто останется в живых последним на
"Наутилусе", бросит аппарат в море, и он поплывет по воле волн.
Имя этого человека!
Его автобиография!
Значит, когда-нибудь его тайна разъяснится?
Но в данную минуту его сообщение являлось для меня только средством, чтобы подойти к интересующему меня делу.
- Капитан, - ответил я, - я не могу одобрить самой идеи ваших действий.
Недопустимо, чтобы плоды ваших научных изысканий могли погибнуть.
Но избранное вами средство мне кажется слишком примитивным.
Кто знает, куда загонят ветры этот аппарат, в какие руки попадет он?
Разве не могли придумать что-нибудь вернее?
Разве вы сами или кто-нибудь из ваших?..
- Нет, - резко прервал меня капитан.
- Но тогда я, да и мои товарищи готовы взять вашу рукопись на хранение, и если вы вернете нам свободу...
- Свободу? - спросил капитан Немо, встав с места.
- Да, как раз по этому вопросу я и хотел поговорить с вами.
Уже семь месяцев, как мы находимся на вашем корабле, и вот сегодня я спрашиваю вас, от имени моих товарищей и собственного, намерены ли вы удержать нас навсегда?
- Господин Аронакс, - сказал капитан Немо, - сегодня я вам отвечу то же, что ответил семь месяцев тому назад:
"Кто вошел в
"Наутилус", тот из него не выйдет".
- Значит, вы обращаете нас в рабство?
- Называйте это, как хотите.
- Но раб повсюду сохраняет за собой право возвратить себе свободу!
И ради этой цели для него все средства хороши!
- А кто же отрицает за вами это право?
Разве когда-нибудь мне приходила мысль связывать вас клятвой?
И, скрестив руки на груди, капитан смотрел на меня.
- Капитан, - обратился я к нему, - ни у вас, ни у меня нет охоты возвращаться к этому вопросу.
Но уж раз мы его затронули, давайте доведем его до конца.
Повторяю вам, что дело идет не только обо мне.
Для меня научная работа - это моральная поддержка, одухотворение, могущественное отвлечение и страсть, способные заставить меня забыть все.
Так же, как вы, я могу жить никем не знаемый, в тени, с хрупкой надеждой передать потомству результат своих исследований посредством гипотетического аппарата, доверенного случайной воле ветров и волн.
Одним словом, лишь я способен и любоваться вами и без неудовольствия следовать за вами, играя роль, в некоторых отношениях для меня понятную; но в вашей жизни есть и другая сторона, а она мне представляется в окружении сложных обстоятельств и тайн, к которым непричастны мы, я и мои товарищи.
И даже в таких случаях, когда бы наше сердце и болело за вас, тронутое вашими скорбями или взволнованное проявлениями вашего талантливого ума и мужества, нам все-таки пришлось бы затаивать в себе малейшее свидетельство той симпатии, какая возникает в нас при виде чего-нибудь красивого и доброго, независимо от того, исходит ли оно от друга или от врага.
И вот это сознание нашей полной непричастности всему, что вас касается, делает наше положение неприемлемым, невозможным, даже для меня, а уж в особенности для такого человека, как Нед Ленд.
Каждый человек, только потому, что он человек, достоин того, чтобы о нем подумать.
Задавались ли вы вопросом, на что способна любовь к свободе и ненависть к рабству, какие планы мести могут они внушить таким натурам, как наш канадец, что может он замыслить и попытаться сделать?..
Я умолк.
Капитан Немо встал с места.
- До того, что может замыслить и пытаться сделать Нед Ленд, мне нет дела!
Не я искал его!
Не для своего удовольствия я держу его на корабле.
Что касается до вас, господин Аронакс, то вы принадлежите к числу тех людей, которые способны понимать все, даже и молчание.
Больше отвечать мне нечего.
Пусть первый разговор ваш на эту тему будет и последним, так как второй раз я вам могу и не ответить.
Я вышел.
С этого дня наше положение стало очень напряженным.
Я доложил о разговоре моим товарищам.