Дюмон д'Юрвиль, опросив туземцев, узнал, что Лаперуз, потерявший оба корабля, разбившиеся о рифовый барьер острова, выстроил из обломков небольшое суденышко и вновь пустился в плавание, чтобы опять потерпеть кораблекрушение...
Где?
Этого никто не знал.
Командир "Астролябии" воздвиг под сенью мангров памятник отважному мореплавателю и его спутникам. Это была простая четырехгранная пирамида на коралловом пьедестале. Ни кусочка металла, на который так падки туземцы, не пошло на этот памятник! Дюмон д'Юрвиль хотел тут же сняться с якоря.
Но команда
"Астролябии" была изнурена лихорадкой, свирепствовавшей в этих местах, да и сам он был болен.
Он мог пуститься в обратный путь только 17 марта.
Между тем французское правительство, полагая, что Дюмон д'Юрвиль не знает об открытии Дилона, послало на Ваникоро корвет
"Байонез", под командою Легоарана де Тромлена, стоявший тогда у западного берега Америки.
"Байонез" бросил якорь у берегов Ваникоро спустя несколько месяцев после отплытия "Астролябии". Никаких новых документов не было найдено, но выяснилось, что дикари не тронули мавзолея Лаперуза.
Вот все, что я мог сообщить капитану Немо.
- Итак, - сказал он, - по сей день неизвестно, где погибло третье судно, выстроенное потерпевшими кораблекрушение у Ваникоро?
- Неизвестно.
Капитан ничего не ответил, но знаком пригласил меня следовать за ним в салон.
"Наутилус" погрузился на глубину нескольких метров, и железные створы раздвинулись.
Я кинулся к окну, и под коралловыми отложениями, под покровом фунгий, сифоновых, альциониевых кораллов, кариофиллей, среди мириадов прелестных рыбок, радужниц, глифизидонов, помферий, диакопей, жабошипов я заметил обломки, не извлеченные экспедицией Дюмон д'Юрвиля, железные части, якоря, пушки, ядра, форштевень - словом, части корабельного снаряжения, поросшие теперь животными, похожими на цветы. В то время как я рассматривал эти плачевные останки, капитан Немо сказал мне внушительным тоном: - Капитан Лаперуз вышел в плаванье седьмого декабря тысяча семьсот восемьдесят пятого года на корветах "Буссоль" и "Астролябия". Сперва он базировался на Ботани-Бэй, затем посетил архипелаг Общества, Новую Каледонию, направился к Санта-Крусу и бросил якорь у Намука, одного из островов Гавайской группы. Наконец, корветы Лаперуза подошли к рифовым барьерам, окружающим остров Ваникоро, в ту пору еще неизвестным мореплавателям. "Буссоль", который шел впереди, натолкнулся на рифы около южного берега. "Астролябия" поспешила к нему на помощь и тоже наскочила на риф. Первый корвет затонул почти мгновенно. Второй, севший на мель под ветром, держался еще несколько дней.
Туземцы оказали довольно хороший прием потерпевшим кораблекрушение.
Лаперуз обосновался на острове и начал строить небольшое судно из остатков двух корветов.
Несколько матросов пожелали остаться на Ваникоро. Остальные, изнуренные болезнями, слабые, отплыли с Лаперузом в направлении Соломоновых островов и погибли все до одного у западного берега главного острова группы, между мысами Разочарования и Удовлетворения!
- Но как вы об этом узнали? - вскричал я. - Вот что я нашел на месте последнего кораблекрушения! И капитан Немо показал мне жестяную шкатулку с французским гербом на крышке, заржавевшую в соленой морской воде. Он раскрыл ее, и я увидел свиток пожелтевшей бумаги, но все же текст можно было прочесть. Это была инструкция морского министерства капитану Лаперузу с собственноручными пометками Людовика XVI на полях! - Вот смерть, достойная моряка! - сказал капитан Немо. - Он покоится в коралловой могиле. Что может быть спокойнее этой могилы?
Дай бог, чтобы моим товарищам и мне выпала такая же доля!
20. ТОРРЕСОВ ПРОЛИВ
В ночь с 27 на 28 декабря мы оставили Ваникоро.
"Наутилус" взял курс на юго-запад и, развив большую скорость, в три дня прошел семьсот пятьдесят лье, словом, расстояние, отделяющее группу островов Лаперуза от юго-восточной оконечности Новой Гвинеи.
Лишь только мы встали, утром, первого января 1868 года, я вышел на палубу, и тут меня встретил Консель.
- С вашего позволения, господин профессор, я хотел бы пожелать вам счастья в новом году, - сказал он.
- За чем же стало дело, Консель?
Вообрази, что мы в Париже, в моем кабинете в Ботаническом саду!
Но скажи, в чем ты видишь счастье при нынешних наших обстоятельствах? Жаждешь ли вырваться из плена, или мечтаешь продлить наше подводное путешествие?
- Ей-ей, не знаю, что и сказать! - отвечал Консель. - Много чудес довелось нам увидеть, и, признаться, в эти два месяца у нас не было времени скучать. Последнее чудо, говорят, всегда самое удивительное; и если впредь будет так продолжаться, я уж и не знаю, чем все это кончится! По-моему, такого случая нам никогда больше не представится...
- Никогда, Консель!
- Да и господин Немо вполне оправдывает свое латинское имя.
Он ничуть нас не стесняет, словно бы и вправду не существует!
- Верно, Консель.
- Я полагаю, сударь, что счастливым будет тот год, в котором мы увидим все на свете...
- Все увидим, Консель? Пожалуй, это будет длинная история! А что думает Нед Ленд?
- Нед Ленд держится совершенно другого мнения, - отвечал Консель.
- У него положительный склад ума и требовательный желудок.
Ему скучно смотреть на рыб и есть рыбные блюда. Как истый англосакс, он привык к бифштексам и не брезгует бренди и джином - в умеренной дозе!
Понятно, что ему трудно обходиться без мяса, хлеба и вина! - Что касается меня, Консель, меньше всего я обеспокоен вопросом питания. Меня вполне удовлетворяет режим на борту "Наутилуса". - И меня тоже, - отвечал Консель. - Поэтому я так же охотно остался бы тут, как мистер Ленд охотно бы отсюда бежал.
Сложись новый год несчастливо для меня, значит для него он сложился бы счастливо, и наоборот! Таким манером один из нас обязательно будет доволен.
Ну, а в заключение пожелаю господину профессору всего, что он сам себе желает! - Благодарю, Консель!
А новогодних подарков тебе придется обождать до более удобного времени; пока же удовольствуйся крепким пожатием руки.
Вот все, что я могу тебе предложить!
- Господин профессор никогда не был так щедр, - ответил Консель. Затем Консель ушел. Второе января. Мы прошли одиннадцать тысяч триста сорок миль, короче говоря, пять тысяч двести пятьдесят лье с момента нашего выхода из Японского моря.
Перед нами расстилались опасные воды Кораллового моря, омывающие северо-восточные берега Австралии.
Наше судно шло на расстоянии нескольких миль от коварного барьерного рифа, о который 10 июня 1770 года едва не разбились корабли Кука. Судно, на котором находился сам Кук, наткнулось на рифовую гряду и не затонуло лишь потому, что коралловая глыба, отломившаяся при столкновении, застряла в пробоине корпуса корабля.
У меня было сильное желание осмотреть эту гряду коралловых рифов, которая тянулась по горизонту на целые триста шестьдесят лье. Об эту каменную стену яростно билась вода, и буруны в облаках белой пены с грохотом рассыпались в стороны. Но в этот момент "Наутилус" ушел в морские пучины, и мне не удалось увидеть вблизи высоких коралловых стен. Пришлось удовольствоваться изучением различных образцов рыб, попавших в сети. Я сразу же приметил крупных тунцов с серебристо-белым брюхом и темными поперечными полосами на золотисто-голубой спине, которые исчезают, как только рыба умирает. Тунцы следовали за судном целыми стаями; их чрезвычайно вкусное мясо приятно разнообразило наш стол. В сети попались, тоже в большом количестве, морские караси длиной в пять сантиметров, вкусом напоминавшие дорад, и рыбы-летучки, настоящие подводные ласточки, которые в темные ночи бороздят то воздух, то воду своими фосфоресцирующими телами. Среди моллюсков и зоофитов я нашел запутавшиеся в петлях сетей различные виды альционарий, морских ежей, ракушек-молотков, церитов, башенок, стеклушек.
Флора была представлена прекрасными плавучими водорослями, ламинариями и макроцистисами, покрытыми слизью, сочившейся сквозь их поры; и между ними я нашел прелестный экземпляр nemastoma geliniaroide, которую я приобщил к музейной коллекции в качестве редкого явления природы.
Два дня спустя, переплыв через Коралловое море, 4 января мы увидели берега Папуа. По этому случаю капитан Немо сообщил мне о своем намерении пройти в Индийский океан через Торресов пролив.