Из рода строматид, с их характерным чрезвычайно сплющенным телом, я приметил рыб-паров яркой окраски, со спинным плавником в виде серпа; рыбы эти съедобны и в высушенном и в маринованном виде являются превосходным блюдом, известным под названием karavade.
И, наконец, я увидел морских карасей - транкебаров, тела которых покрыты чешуйчатым панцирем из восьми продольных полос.
Между тем всходившее солнце все ярче и ярче освещало морское дно.
Характер почвы понемногу изменялся.
Мягкий песчаный грунт уступил место как бы подобию шоссейной дороги из обломочных пород, покрытой ковром из моллюсков и зоофитов.
Среди образцов этих двух вышеупомянутых особей я заметил устрицеобразные раковины, тонкостенные с нежными замочными зубами из плиоцена Красного моря и Индийского океана, шарообразные раковины оранжевых луцин, шиловок, персидских багрянок, снабжавших
"Наутилус" превосходной краской, рогатых каменок длиною в пятнадцать сантиметров, вытянутых вверх, точно руки, готовые вас схватить, роговидных кубаревиков, сплошь покрытых шипами, двустворчатых раковин-лингул, уткородок, съедобных раковин, экспортируемых на рынки Индостана, полипов, пелагий-панопир, слегка фосфоресцирующих, и, наконец, очаровательных веерообразных глазчаток - этих великолепных опахал, являющих собою одно из самых роскошных воспроизведений океанской фауны.
Среди этих "животных-цветов", под сенью гидроидов, кишели легионы членистоногих животных, преимущественно ракообразных, с треугольным, слегка округленным панцирем: "пальмовые воры" - особенность здешних побережий, ужасные партенопы омерзительного вида.
Мне довелось несколько раз встретить другое, не менее гнусное животное - это был гигантский краб, описанный Дарвином.
Природа наделила пальмового вора инстинктом и силой в такой степени, что он может питаться кокосовыми орехами; вскарабкавшись на прибрежные деревья, крабы обрывают кокосы; орехи при падении трескаются, и животные вскрывают их своими мощными клешнями.
Здесь, в этих прозрачных водах, крабы передвигались с удивительной быстротой, между тем как морские черепахи, из тех, что водятся у малабарских берегов, медленно ползали между скал.
Около семи часов утра мы, наконец, добрались до жемчужной отмели, где размножаются миллионами жемчужницы.
Эти драгоценные моллюски прикрепляются к подводному утесу и буквально присасываются к нему посредством биссуса коричневого цвета, лишаясь тем самым возможности передвигаться.
В этом отношении жемчужницы уступают обычным устрицам, которым во взрослом состоянии природа не отказала в способности свободно двигаться.
Жемчужница мелеагрина, перламутровая устрица, представляет собой округлой формы раковину, плотные створки которой почти одинаковой величины, а наружная поверхность чрезвычайно ребриста.
Спиральные ребра некоторых раковин изборождены зеленоватыми обрастаниями водорослей, которые идут лучеобразно.
Раковины эти принадлежат молодым устрицам.
Раковины в возрасте десяти лет и свыше, наружная поверхность которых благодаря утолщению створок покрывается более грубыми концентрическими краями почти черного цвета, достигают в ширину пятнадцати сантиметров.
Капитан Немо указал мне на это удивительное скопление раковин, и я понял, что этот кладезь поистине неисчерпаем, ибо творческая сила природы все же превышает разрушительные инстинкты человека.
Нед Ленд, верный своей наклонности к разрушению, спешил наполнить самыми лучшими моллюсками сетку, висевшую у его пояса.
Но подолгу останавливаться мы не могли.
Нужно было идти следом за капитаном, который, по-видимому, вел нас по знакомой ему дороге.
Дно заметно повышалось, и порою моя поднятая рука выступала над поверхностью моря.
И тут же под ногами неожиданно возникала впадина.
Часто нам приходилось обходить высокие пирамидальные утесы.
В мраке их расщелин гнездились огромные ракообразные.
Приподнявшись на высоких лапках, они впивались в нас взглядом своих круглых глаз, напоминая собою пушки с наведенными дулами, а под нашими ногами копошились нереиды, глицеры, ариции и другие кольчецы, вытягивавшие свои длинные усики и щупальца.
Но вот перед нами возник обширный грот, образовавшийся в живописной группе скал, покрытых пестрым ковром подводной флоры.
Вначале мне показалось, что в этой подводной пещере царит глубокий мрак.
Солнечные лучи словно бы угасали у самого входа в грот.
То был призрачный свет поглощенных водою солнечных лучей.
Капитан Немо вошел в грот.
Мы последовали за ним.
Я скоро освоился с относительной темнотой пещеры.
Я различил купол свода, столь причудливо округленного, опиравшегося на естественные пилястры с широким гранитным основанием, напоминавшие тяжелые колонны тосканской архитектуры.
Зачем понадобилось нашему непостижимому вожатому влечь нас за собою вглубь этой подземной пещеры?
Я скоро понял, в чем была причина.
Спустившись по довольно крутому склону, мы очутились на дне некоего подобия круглого колодца.
Тут капитан Немо остановился и указал нам на предмет, которого я сразу не заметил.
Это была раковина необыкновенной величины, гигантская тридакна диаметром в два метра и, стало быть, больше той, которая украшала салон
"Наутилуса".
Чаша, вместившая бы в себя целое озеро святой воды!
Я подошел поближе к этому чудесному моллюску.
Он прикрепился своим биссусом к гранитному пласту и рос в одиночестве в спокойных водах грота.
По моим соображениям, эта тридакна весила килограммов триста.
В такой устрице было, надо полагать, не менее пятнадцати килограммов мякоти.
Надобно иметь желудок Гаргантюа, чтобы переварить дюжину подобных устриц!
Капитан Немо, по-видимому, знал о существовании этой двустворчатой раковины.
По-видимому, не в первый раз приходил он в этот грот!
И я вообразил, что он привел нас сюда ради того лишь, чтобы показать нам этот курьез природы.