Матросы не скрывали своего недовольства, и дисциплина на судне упала.
Я не хочу сказать, что на борту начался бунт, но все же после непродолжительного сопротивления капитан Фарагут, как некогда Колумб, вынужден был просить три дня отсрочки. Если в течение трех дней чудовище не будет обнаружено, рулевой положит руль на борт, и
"Авраам Линкольн" направит свой бег в сторону европейских морей.
Обещание было дано 2 ноября.
Настроение команды сразу поднялось.
С новой энергией люди всматривались в океанские воды.
Каждый хотел бросить последний взгляд на море в надежде на успех.
Зрительные трубы снова пошли в ход.
Это был последний торжественный вызов гиганту-нарвалу, и чудовище не имело причины уклониться от требования "предстать перед судом"!
Два дня истекли.
"Авраам Линкольн" шел под малыми парами.
Команда придумывала тысячу способов, чтобы привлечь внимание животного или "расшевелить" его, в случае если оно находится в здешних водах.
Огромные куски сала, привязанные к веревкам, волочились за кормой, - кстати сказать, к великому удовольствию акул!
"Авраам Линкольн" лежал в дрейфе, а вокруг него шлюпки бороздили море во всех направлениях, не оставляя без внимания ни одной точки на его поверхности.
Наступил вечер 4 ноября, а подводная тайна так и оставалась тайной!
В полдень 5 ноября истекал указанный срок.
С последним ударом часов капитан Фарагут, верный своему слову, должен был отдать приказание повернуть на юго-восток и покинуть воды северной части Тихого океана.
Фрегат находился тогда под 31o15'северной широты и 136o42' восточной долготы.
Японские берега оставались менее чем в двухстах милях под ветром.
Ночь наступала.
Пробило восемь часов.
Густые облака заволокли серп луны, вступившей в свою первую четверть.
Легкими волнами разбегалась вода из-под форштевня фрегата.
Я стоял на баке, опершись на поручни штирборта.
Консель, находившийся рядом, смотрел прямо перед собой.
Матросы, взобравшись на ванты, наблюдали за горизонтом, который все суживался из-за сгущавшейся темноты.
Офицеры, приставив к глазам ночные бинокли, обшаривали воды, окутанные предвечерней мглой. Порою лунный луч, прорвавшись в просветы облаков, бросал серебряные блики на темную поверхность океана. Но находили тучи, и серебряный след гас во мраке. Глядя на Конселя, я решил, что впервые за все это время он поддался общему настроению.
Так по крайней мере мне показалось. Возможно, что впервые в жизни нервы его напряглись под влиянием любопытства. - Ну-с, Консель, - сказал я, - последний раз представляется случай заработать две тысячи долларов! - С позволения господина профессора, скажу, - отвечал Консель, - что я никогда не рассчитывал на эту премию. И если бы правительство Соединенных Штатов пообещало не две тысячи долларов, а сто, оно не потеряло бы ни копейки! - Ты прав, Консель.
Дурацкая затея!
И мы поступили легкомысленно, впутавшись в это дело.
Сколько времени потеряно даром!
Сколько напрасных волнений! Еще шесть месяцев назад мы могли бы вернуться во Францию... - В квартирку господина профессора, - заметил Консель, - в Парижском музее!
И я бы уже классифицировал ископаемых из коллекции господина профессора!
Бабирусса, вывезенная господином профессором, сидела бы теперь в клетке в Ботаническом саду и привлекала к себе любопытных со всех концов столицы!
- Все это так и было бы, Консель!
И, воображаю, как над нами будут смеяться!
- Уж действительно! - отвечал спокойно Консель. - Я думаю, что будут смеяться над господином профессором.
Не знаю, говорить ли...
- Говори, Консель.
- ...и господин профессор заслужил насмешки.
- Помилуй!
- Когда имеешь честь быть ученым, как господин профессор, не следует пускаться... Консель не окончил своей любезности.
Глубокую тишину нарушил громкий возглас. Это был голос Неда Ленда. Нед Ленд кричал:
- Ого-го!
Наша-то штука под ветром, перед самым нашим носом! 6. ПОД ВСЕМИ ПАРАМИ
Весь экипаж кинулся к гарпунеру: капитан, офицеры, матросы, юнги, даже механики, бросившие свои машины, даже кочегары, покинувшие свои топки.
Был отдан приказ остановить судно, и фрегат шел лишь в силу инерции.
Ночь была темная; и я удивился, как мог канадец, при всей своей зоркости, что-нибудь увидеть в таком мраке. Сердце у меня так билось, что готово было разорваться.
Но Нед Ленд не ошибся.
И вскоре мы все увидели предмет, на который он указывал. В двух кабельтовых от