Пронзительный голосок ее нарушал могильную тишину места и часа, зовя меня опять отвести ее на судно.
Я обернулся к мистрис Ван Брандт.
Хитрость удалась.
Мать Эльфи не могла отказаться следовать за ней.
— Вы пойдете с нами? — спросил я, — или мне прислать деньги с девочкой?
Глаза ее остановились на мне на одно мгновение с усилившимся выражением недоверия — потом она опять отвернулась.
Она начала бледнеть.
— Вы непохожи на себя сегодня, — сказала она.
Не говоря ни слова больше, она надела шляпку и плащ, и вышла дальше меня на сквер.
Я пошел за ней, затворив за собой двери.
Она сделала попытку убедить ребенка подойти к ней.
— Поди ко мне, душечка, — сказала она ласково, — подойди и возьми меня за руку.
Но Эльфи нельзя было поймать. Она бросилась бежать и ответила на безопасном расстоянии:
— Нет, ты уведешь меня назад и положишь в постель.
Она убежала еще раньше и подняла кверху ключ.
— Я пойду вперед, — вскричала она, — и отопру дверь!
Она побежала по направлению к пристани и подождала нас на углу улицы.
Мать вдруг обернулась и пристально посмотрела на меня при бледном мерцанье звезд.
— Матросы сейчас на судне? — спросила она.
Этот вопрос изумил меня.
Не подозревала ли она о моем намерении?
Не предостерегало ли ее мое лицо об угрожающей опасности, если она пойдет на судно?
Это было невозможно.
Всего вероятнее, что она спросила для того, чтобы найти новый предлог не идти со мной к пристани.
Скажи я ей, что матросы на судне, она могла бы сказать:
«Почему не прислать мне деньги с одним из ваших матросов»?
Я опередил это предложение в своем ответе.
— Может быть, это честные люди, — сказал я, смотря на нее внимательно, — но я не знаю их настолько, чтобы поручить им деньги.
К удивлению моему, она наблюдала за мной также внимательно со своей стороны и повторила вопрос:
— Матросы сейчас на судне?
Я счел благоразумным уступить, ответил да и замолчал, чтобы посмотреть, что будет.
Мой ответ, по видимому, пробудил ее решимость.
После минутного молчания она повернула к тому месту, где девочка ждала нас.
— Пойдемте, если вы настаиваете на этом, — сказала она спокойно.
Я не сделал больше никаких замечаний.
Рядом, молча, мы шли за Эльфи по дороге к судну.
Ни одно человеческое существо не прошло мимо нас на улицах. Огни не освещали нас из угрюмых, черных домов.
Девочка два раза останавливалась (все лукаво держась поодаль от матери) и вернулась бегом ко мне, удивляясь моему молчанию.
— Почему вы не разговариваете? — спросила она.
— Вы поссорились с мамашей?
Я был неспособен ответить ей. Я не мог думать ни о чем, кроме моего замышляемого преступления.
Ни страх, ни угрызения не волновали меня.
Всякий добрый инстинкт, всякое благородное чувство, которыми я обладал когда то, как будто замерли и исчезли.
Даже мысль о будущем ребенка не волновала моей души.
Я не имел возможности заглянуть дальше рокового прыжка с судна: за этим же было пусто.
Пока, я могу только повторять это, мое нравственное чувство помрачилось, мои душевные способности потеряли свое равновесие.
Телесная часть моя жила и двигалась как обыкновенно, гнусные животные инстинкты во мне составляли планы — и больше ничего.
Никто, взглянув на меня, не увидел бы ничего, кроме тупого спокойствия на моем лице, неподвижного бесстрастия в обращении.
А между тем ни один сумасшедший не заслуживал бы больше изоляции и не был менее ответствен нравственно за свои поступки, чем я в эту минуту.
Эльфи подняла ручки, чтобы я поставил ее на палубу, мистрис Ван Брандт стала между нами, когда я наклонился поднять ребенка.