— Я подожду здесь, — сказала она, — пока вы сходите в каюту и принесете деньги.
Эти слова показывали несомненно, что она подозревала меня, и эти подозрения, вероятно, заставляли ее опасаться, не за свою жизнь, а за свою свободу.
Она, может быть, опасалась остаться пленницей на судне и быть увезенной против воли.
Более этого она вряд ли могла чего нибудь опасаться.
Девочка избавила меня от труда возражать.
Она решилась идти со мной.
— Я должна видеть каюту! — вскричала она, поднимая кверху ключ.
— Я должна отпереть дверь сама!
Она вырвалась из рук матери и перебежала на другую сторону ко мне.
Я тотчас поднял ее через борт судна.
Прежде чем я успел повернуться, мать последовала за ней и остановилась на палубе.
Дверь каюты в том положении, которое она теперь занимала, находилась по левую ее руку.
Девочка стояла позади нее.
Я справа.
Перед нами была открыта палуба, возвышавшаяся над глубокой водой.
В одно мгновение мы могли перепрыгнуть через борт, в одно мгновение мы могли сделать гибельный прыжок.
Одна мысль об этом довела мою безумную злость до крайней степени.
Я вдруг стал неспособным сдержать себя.
Я обнял руками ее стан с громким хохотом.
— Пойдемте, — сказал я, стараясь увлечь ее за собой на палубу. — Пойдемте и посмотрим на воду!
Она высвободилась с внезапной силой, изумившей меня.
С слабым криком ужаса она обернулась взять ребенка за руку и вернуться на набережную.
Я стал между ней и бортом, чтобы загородить ей дорогу.
Все еще смеясь, я спросил, чего она боится.
Она отступила назад и вырвала ключ от каюты из рук девочки.
Поняв ужас этой минуты, она не колебалась.
Она отперла дверь и сбежала с трех ступеней, ведущих в каюту, и взяла девочку с собой.
Я пошел за ними, сознавая, что я выдал себя, но все упорно, глупо, безумно старался выполнить свое намерение.
«Мне стоит только вести себя спокойно, — думал я про себя, — и я уговорю ее опять выйти на палубу».
Моя лампа горела, как я ее оставил. Мой дорожный мешок лежал на столе.
Все еще держа за руку ребенка, она стояла бледная как смерть и ждала меня.
Изумленные глаза Эльфи вопросительно остановились на моем лице, когда я подошел.
Она готова была заплакать. Неожиданность поступка матери испугала ребенка.
Я постарался успокоить ее, прежде чем заговорил с матерью.
Я указал на разные вещи, которые могли заинтересовать ее в каюте.
— Ступай и взгляни на них, — сказал я. — Ступай и позабавься, Эльфи.
Девочка все колебалась.
— Вы не сердитесь на меня? — спросила она.
— Нет! Нет!
— Вы сердитесь на мамашу?
— Вовсе нет!
Я обернулся к мистрис Ван Брандт.
— Скажите Эльфи, сержусь ли я на вас, — сказал я.
Она понимала очень хорошо, в ее критическом положении, необходимость потакать мне.
Мы вдвоем успели успокоить ребенка.
Она в восторге повернулась, чтобы рассмотреть новые и странные вещи, окружавшие ее.
Между тем мы с ее матерью стояли рядом и смотрели друг на друга при свете лампы с притворным спокойствием, скрывавшим наши настоящие лица, как маска.
В этом ужасном положении смешное и ужасное, всегда идущее рядом в странной нашей жизни, соединилось теперь.
По обе наши стороны единственным звуком, нарушавшим зловещее и грозное молчание, был сильный храп спящих капитана и экипажа.
Она заговорила первая.