Годы проходили, а мы все с Мери оставались в разлуке — виделись только во сне.
Годы проходили, и настало для меня опасное время, которое наступает в жизни каждого.
Я достиг возраста, когда самая сильная из страстей овладевает чувствами и устанавливает свое господство как над духом, так и над телом.
До сих пор я пассивно выносил крушение моих первых и самых дорогих надежд, я жил с терпением, жил невинно, ради Мери.
Теперь терпение оставило меня, невинность отошла в разряд того, что утрачено в прошлом.
Мои дни, правда, еще посвящалась занятиям по назначению наставника. Зато ночью я втайне предавался безграничному распутству, на которое (при моем теперешнем образе мыслей) я оглядываюсь с отвращением и ужасом.
Воспоминание о Мери я осквернил в обществе женщин, впавших в самую глубокую степень разврата.
Я говорил себе нечестиво:
«Достаточно времени я жаждал увидеть ее, достаточно долго я прождал ее, мне осталось теперь одно — пользоваться молодостью и забыть ее».
С той минуты, когда я впал в это состояние, Мери приходила мне иногда на память с чувством сожаления, особенно утром, когда преимущественно трезвые мысли вызывают раскаяние, но уже во сне она не являлась более.
Теперь настала разлука в самом полном значении этого слова.
Чистый дух Мери не мог сообщаться с моим — чистый дух Мери улетел от меня.
Излишне говорить, что мне не удалось скрыть от матери свое распутство.
Ее горе произвело на меня первое отрезвляющее действие.
Я обуздал себя в некоторой степени, сделал усилие, чтобы вернуться к образу жизни более достойному.
Хотя я обманул надежды мистера Джерменя, он был человек настолько справедливый, что не отказался от меня, как от пропащего.
Он посоветовал мне, чтобы окончательно перебороть себя, избрать профессию и заниматься настойчивее, чем я вообще занимался до тех пор.
Я помирился с этим добрым другом и вторым отцом, не только последовав его совету, но еще избрав профессию, которой он сам жил, пока не получил состояния, — профессию врача.
Мистер Джермень был доктором, и я принял решение быть тем же.
Вступив ранее обыкновенного на эту новую стезю, я должен отдать себе справедливость, что работал усиленно.
Я приобрел и сохранил расположение своих профессоров.
Но, с другой стороны, нельзя было отвергать, что мое исправление, в нравственном плане, было далеко не полным.
Я трудился, но делал все эгоистично, с горечью и ожесточением в сердце.
Относительно религии и правил нравственности я усвоил себе взгляды товарища — материалиста, человека истасканного и вдвое меня старше.
Я ничему не верил, кроме того, что мог видеть, пробовать или осязать.
Я утратил всякую веру в человека.
За исключением моей матери, я не уважал ни одной женщины.
Мои воспоминания о Мери становились все слабее, пока не приняли характер почти утраченного звена в цепи прошедшего.
Я все еще хранил зеленый флаг, но скорее по привычке и не носил его больше при себе — он лежал забытый в ящике моей конторки.
По временам у меня шевельнется в глубине души благотворное сомнение, не веду ли я образ жизни совершенно недостойный.
Но это сомнение недолго присутствовало в моих мыслях.
Презирая других, я должен был, по законам логики, доводить мои заключения до горького конца и сообразно тому презирать себя самого.
Настал срок моего совершеннолетия.
Мне минул двадцать один год, а мечты молодости уже исчезли для меня бесследно.
Ни мать, ни отчим не могли пожаловаться на мое поведение в чем либо существенном.
Однако оба были сильно озабочены насчет меня.
Тщательно обдумав все, мой отчим пришел к одному выводу.
Он решил, что единственное средство вернуть меня к лучшим и более чистым убеждениям было попробовать животворное действие жизни среди новых людей и новой обстановки.
В период, к которому относится мой настоящий рассказ, английское правительство решило отправить посольство с особой дипломатической миссией к туземному правителю отдаленной провинции в Индии.
При неспокойном состоянии края в то время, посольство, по прибытии в Индию, должно было сопровождаться военным конвоем.
Доктор при посольстве был старый друг мистера Джерменя и нуждался в помощнике, на профессиональное мастерство которого он мог полагаться вполне.
Благодаря ходатайству моего отчима, это место предложили мне.
Я принял его не колеблясь.
Единственная гордость, которую я сохранил, была жалкая гордость равнодушия.
Мне было абсолютно безразлично, куда бы ни назначили исполнять свои обязанности.
Долго мы не могли убедить мою мать даже выслушать, что имелось для меня в виду.
Когда же она дала наконец свое согласие, то очень неохотно.
Сознаюсь, я простился с ней со слезами на глазах — первые слезы, пролитые мной после долгих лет.
История нашей экспедиции относится к истории английских владений в Индии, ей не место в нашем рассказе.
Говоря лично обо мне, я должен сообщить, что стал неспособным исполнять свои обязанности спустя неделю после того, как посольство достигло место назначения.